Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

Приходил же «мыканием». Об этом ещё в девяностые в эссе «Квази» заметил писатель Владимир Маканин.

По его словам, тогда народные массы и полюбили Ельцина за это его мыкание вместо слов.

Был публичный разнос на «партийном форуме-сборище». Маканин писал, что «люди смотрели, как недавний выдвиженец был ругаем и поносим прилюдно (массе впервые дали увидеть, вот он – ошибавшийся, падший). Он стоял и мыкал». При этом являя всю свою «беспомощность», за которую его и полюбили как страдальца.

«Он продолжал стоять на виду у всех, беспомощный, с поползшим в сторону, искажённым лицом, и говорил отдельные слова, если это можно назвать словами: “М-м… М-м…” – и более ничего. Легкая ирония позволяет заметить, что он как бы взывал именно к ММ, он умолял MM – сделай меня, слепи меня, сотвори, молил он, и был услышан», – писал Маканин.

Танцы, невнятности и придурковатости, пьяные выходки, смеющийся друг Билл. Всё это было продолжением того «мыканья».

Часто вёл себя слоном в посудной лавке. Как человек с молотком, колотя которым по гранате в детстве, лишился двух пальцев.

По словам Александра Проханова, судьба избрала Ельцина «оружием разрушения собственной Родины». Тот сам говорил о своей задаче «демонтировать коммунизм» и, в отличие от Горбачёва, не боялся болезненной ломки.

«И где бы ни появлялся этот пьяный дурной мужик, следом за ним двигалась прожорливая и весёлая толпа потусторонних тварей, превращавшая жизнь городов и селений в сущий ад», – писал Проханов в романе «Красно-коричневый».

В своих «Записках президента», перед тем как поведать о жутких октябрьских днях 1993 года, Борис Ельцин вспоминал, как в студенческие годы был на военных сборах в бронетанковых войсках. Его назначили командиром танка, а дальше со всеми вытекающими и в фирменной ельцинской стилистике: на учениях свернул в ров с водой…

«И танк рухнул туда почти вертикально. По инерции пролетели несколько метров и стали погружаться в воду. Вода ледяная», – вспоминает Борис Николаевич. Чтобы выбраться, изо всех сил жмёт на газ, а танк «рычит, скрежещет».

«Это ощущение ревущей, но беспомощной машины запомнилось на всю жизнь», – пишет Ельцин в своём дневнике. Выползли. Начальство не наказало, а даже благодарность вынесло «за то, что не растерялись. Такие дела…»

Быль это или выдумка – сейчас сложно сказать. Не исключено, что сюжет был необходим в качестве аллегории происходящего в стране и со страной, которую символизировал танк и которую в октябре 93-го года в Москве расстреляют танки.

В тех же «Записках президента» он писал о неразрывном единстве понятий «советский человек» и «советский танк». В октябре их противопоставили.

Рычащий и одновременно беспомощный… Рухнула Россия со всей дури в ров с водой, где стала совершенно беспомощной. Но ничего, Борис Николаевич сдюжит, мобилизует её силы, вытащит.

Про свое купание в «ледяной воде» он пишет и в «Исповеди на заданную тему». Речь шла о знаменитом падении с моста 28 сентября 1989 года. Якобы его, идущего пешком, схватили неизвестные, надели на голову мешок и посадили в «Жигули», а после сбросили с моста в Москву-реку.

В детстве у него была забава – скакать по брёвнам, которые сплавляли по реке: «Наступишь на бревно, оно норовит крутануться, а чуть замедлил секунду – уходит вниз под воду, и нужно, быстро прыгая с одного бревна на другое, балансируя, передвигаться к берегу. А чуть не рассчитал – бултых в ледяную воду, а сверху бревна, они не позволяют голову над водой поднять; пока сквозь них продерёшься, воздух глотнёшь, уже и не веришь, что спасён». Всё это становится своеобразной метафорой жизненных трудностей. Так, если хотите, закалялась его человеческая «сталь», через это подобие «русской рулетки» на брёвнах.

И ещё о воде. В своём дневнике 3 октября 1992 года пишет, что, «принимая решение, я бросаюсь как в воду». Без колебаний, не изводит себя сомнениями и прокруткой других возможных вариантов.

Принял решение, а дальше – «максимально точно его исполнить, дожимать, дотягивать». И опять заявляет, что не собирается анализировать, является ли подобное свойство его достоинством или недостатком. Рука уже давно не саднит, а фантомные боли не мучают. Перед «чёрным октябрем» впервые сомнения в правильности решения были, по крайней мере, сам об этом пишет в дневнике.

Описывая, как на троих с Кравчуком и Шушкевичем соображали Беловежские соглашения в декабре 1991 года, пускается в рассуждения о том, что очень любит холодную воду, «даже, можно сказать ледяную… Особенно здорово прыгнуть в прорубь после бани. Баня тоже моя слабость, но только не финская, русская. Это с детства».

Ещё бы: 8 декабря 1991 года «был отличный зимний вечер. Стоял лёгкий морозец. Тихий снежок. Настоящий звонкий декабрь. В резиденции Председателя Верховного Совета Республики Беларусь мы собрались втроём: Шушкевич, Кравчук и я. Собрались, чтобы решить судьбу Союза». Практически предновогодняя идиллия.

Шушкевич «предлагал поохотиться, походить по лесу. Но было не до прогулок. Мы работали как заведённые, в эмоциональном, приподнятом настроении».

Вот если бы добавить в ту идиллию «напряжённой» работы вот такое: «я по-мальчишески хочу обвалиться куда-нибудь в Беловежскую пущу и бить их, всех собравшихся там, голова о голову до полного остервенения». Это из эссе Захара Прилепина, обращённого к либералам, «Достало» (2008). В нём он выводит образ стремительного ангела с чёрными крыльями, каковым он в мечтах представлял себя ещё в детстве.

Отличный зимний вечер, морозец. А тут такое. Можно представить Саньку Тишина со своими «союзниками», вопрошающими: «Ну, как вы тут? Что вы тут? Что со страной замыслили?!». И на морозец, и в ледяную воду…

Эта акцептация на холодолюбии в стиле «здоровью моему полезен русский холод», конечно же, неслучайна. Тут не только популизм и попытка заигрывания с массами, для которых холодненькой может быть не только вода, но и что погорячее. В этом есть и попытка сыграть в соприродность с русской стихией – холодом.

«Я хорошо помню: там, в Беловежской пуще, вдруг пришло ощущение какой-то свободы, лёгкости», – писал Ельцин в «Записках президента», а ещё отмечал, что «это был не “тихий путч”, а легальное изменение существующего порядка вещей». Схожее изменение порядка вещей через пару лет привело к трагическим московским событиям.

Кстати, его «Записки» завершаются небольшим рассуждением на тему «к чему ведет Ельцин?».

Ответ состоит в том, что он не ставит «глобальной стратегической цели».

«Спокойствие России и является главной целью этого неспокойного президента», – этими словами Ельцин ставит точку в книге, рассказ в которой хронологически завершается событиями «чёрного октября». В начале