Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

Патологическую ненависть им уже невозможно было сдерживать. А всё потому, что оказалось: человека здесь не раздавили. Он такой же, как и сто, двести лет назад, как и во времена Куликовской битвы и Сергия Радонежского. Что, несмотря на все чудовищные социальные эксперименты девяностых, когда прогрессисты и цивилизаторы выскочили на него из-за двери с топором, оказался всё тем же созидателем величайшей тысячелетней мировой цивилизации.

* * *

Повышенный эмоциональный накал письма 42 деятелей культуры связан с тем, что в нём были синтезированы все основные перестроечные идеологические штампы и установки. Главная задача – запугать, создать образ врага не просто абстрактного, а вполне конкретного.

После событий августа 91-го много говорилось об огромной армии сторонников прежних порядков, которые притаились до поры. Дескать, после распада Союза все они живут с мыслью покарать, отомстить, повернуть историю вспять.

В тексте письма, опубликованного 5 октября, уже после расстрела парламента, говорилось: «Произошло то, что не могло не произойти из-за наших с вами беспечности и глупости, – фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть. Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом, не раскололись, не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну а если бы вдруг?.. Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы “жалостливо” умоляли после августовского путча не “мстить”, не “наказывать”, не “запрещать”, не “закрывать”, не “заниматься поисками ведьм”. Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми… К кому? К убийцам? Терпимыми… К чему? К фашизму?»

Массовое убийство людей на улицах Москвы имело целью как запугать, наказать, так и назначить виновного за все происходящее. Почему не удалась перестройка? Реакционные силы вели свою подрывную работу. После они трансформировались в красно-коричневое пугало – ужасающую перспективу, в которую якобы впадёт страна, если не пойдёт по демократическим рельсам. Те события позволили отобрать победу на президентских выборах 1996 года.

Письмо давало отмашку гонениям и репрессиям. Его можно воспринять и в качестве манифеста культурного делания в постсоветской России с чётким разделением на магистральное, цивилизованное, демократическое и – маргинальное, мракобесное, которое не имеет права никуда пройти и должно быть запечатано раз и навсегда. Такое разделение было чётко зафиксировано. К примеру, уже после начала СВО либеральный критик Галина Юзефович продолжала разделять литераторов именно по этой оси координат. Соответственно, у неё выходило, что Прилепин на стороне зла, как и писатель и поэт Александр Пелевин на стороне ада. Патриотизм – последнее прибежище негодяя, как твердили из каждого утюга все постсоветские годы…

В письме была прописана новая аксиология и произведена чёткая дифференциация общества, по примеру той, которую производил Александр Яковлев. Обозначены критерии, по которым человек может получить счастливый билет в землю обетованную скорого светлого будущего, а также названы те, кто будет за бортом. В октябре 93-го им показали, что произойдёт, если они поднимут голову и будут на что-то претендовать. Им было предложено тихо доживать свои дни и влачить жалкое существование на маргинальной периферии, в пустыне, и – не мешать. Считалось, что как только уйдёт последний «совок», новая Россия сможет расправить плечи. Желательно, чтобы с прежним она не имела ничего общего. Или почти ничего.

В этом любезном благословении на дожитие и состоял «гуманистический» пафос того манифеста.

«Дайте дожить людям спокойно по их углам», – говорит Безлетов в ходе первой беседы с Сашей в романе. Генетический потенциал нации окончательно и бесповоротно иссяк: «они такие же русские, как… новые греки по сравнению с прежними». В этом и обоснование необходимости исхода: окончательно освободить место, дать возможность вырасти на высвободившейся территории совершенно новому и никак не связанному с прежним, окончательно отошедшим в небытие.

С одной стороны, письмо-манифест декларировало непримиримую позицию по отношению к противникам – «гадине», и, соответственно, тем ценностям, которые они отстаивают, а с другой, прямо призывало закрывать глаза на многие перегибы новых демократических реалий и всего, что касается «своих».

Об этом написал в своё время литератор Олег Павлов в статье «Остановленное время».

«Трагическое звучание в девяностых воспринималось как социальный протест – но неприлично “протестовать” после официально обретенной всем нашим обществом “свободы”. Нужно лицемерить, что “жить стало лучше, жить стало веселее”, хотя сегодня строят жизнь на угнетении одних людей другими, а в России нового века это мало кого мучает, мало кому за это стыдно и совестно», – писал Павлов.

Бунт Саши Тишина и можно воспринимать в качестве протеста против подобного положения дел.

Собственно, и в кратком финальном описании штурма администрации губернатора, где фигурирует танк, а бегущего безоружного Позика расстреливают, присутствует очевидная рифма с событиями октября 93-го.

«Гадина» – ещё и отечественная цивилизационная сущность, отмена или изменение которой через колено происходило в постсоветской России. Всё это шло в русле установок по полному и безоговорочному слиянию с западным миром через очередное, вследствие перестройки, принесение в жертву отечественной уникальности. Иной альтернативы для нашей страны не прописывали.

Эта концепция в полной мере представлена в рассуждениях известного американского политолога Збигнева Бжезинского. Он, в частности, писал о необходимости «редефиниции России», то есть избавления её от цивилизационной уникальности, которая трактуется как имперская сущность. Всё это формулировалось им в качестве «ассимиляции России» в европейскую систему. Такова единственная для неё альтернатива. И именно такой путь должен быть увековечен для неё Западом. В культурном смысле Россия должна получить новый непреложный канон, который не допустит никакого возврата. Отсюда и деканонизация традиционной ценностной системы, к чему призывает культуролог Михаил Эпштейн.

Такой навязанный России «единственный выбор», по словам Бжезинского, «предоставит Западу стратегический шанс. Он создаст предпосылки для прогрессирующей геополитической экспансии западного сообщества всё дальше и дальше вглубь Евразии» с перспективами того, что «Сибирь могла бы со временем превратиться в общеевразийское достояние».

То есть историческая Россия должна стать музейным экспонатом или декором фольклорной деревни. Желательно, чтобы она, что твой Обломов с его тайниками русской души, окончательно отошла в мир иной. Его место навсегда займёт Штольц, который возьмёт в супруги Ольгу, и они вместе будут вспоминать «чистую, как хрусталь, душу покойного»…

* * *

То октябрьское послание от либеральной интеллигенции можно воспринимать в качестве антитезы «Слову к народу», опубликованному за месяц до событий августа 91-го. Его написал Александр Проханов, среди 12 подписантов есть фамилии Юрия Бондарева и Валентина Распутина. В том обращении звучал призыв к единению для «отпора губителям Родины».

Есть в том слове и обращение к писателям: «добывавшим для народа образы красоты и