Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

Вот как описывает Салуцкий происходящее в февральской Москве: «у череды событий на Тверской был свой, заранее предначертанный сценарий. На пути людей, бежавших к Пушкинской площади, словно из-под земли вдруг выросла несокрушимая плотина из большегрузных “воронков”, набитых не арестантами, а омоновцами с автоматами “калашников”. С работающими двигателями, они стояли в засаде где-то около Глазной больницы и по приказу с верхов, не исключено, лично Председателя Моссовета Попова – уж наверняка не без его ведома; кто возьмёт на себя вину за преступный приказ! – наглухо перекрыли Тверскую. Людской поток ударился о стальные короба и в замешательстве замер. Задние ряды бегущих сотнями человеческих тел начали напирать на передних, и лишь Господь уберёг их от гибели и увечий. Счастье, что никого не затоптали, хотя трагедия казалась неизбежной, кое-кто упал на мостовую».

Писатель отмечает, что «это была необычная толпа, не стихийно-бунтарская, не истеричная, не паникующая. Без чьей бы то ни было команды, без вожаков, сплочённая глубинным чувством солидарности, она осознала замысел чудовищной провокации, затеянной новой московской властью, осмелившейся учинить в центре Москвы преступную, смертоносную “ходынку”». В книге Салуцкого говорится, что на насилие пошли, чтобы «задавить оппозицию, запугать её, взяли святой день поминовения павших за Родину и решили показать “абсолютную силу”».

Эдуард Лимонов называл главные лозунги того митингового действа: «ЕЛЬ/ЦИН/ИУДА! ЕЛЬ/ЦИН/ИУДА!», «ИЗ/МЕНА! ИЗ/МЕНА! СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ! СОВЕТ/СКИЙ СОЮЗ!».

Общество наконец-то осознало, что произошло в августе в Москве, а затем в декабре 91-го в Беловежской пуще.

«Розовые парни машут дубинками, бьют, не разбирая. Падают под натиском толпы. Вскакивают, бьют ногами и дубинками упавших наших. Падает сбитый с ног старик. (Что ж ты не ушёл, батя!) Сразу трое пинают растянувшееся на асфальте тело парня в голубой куртке. Лицо парня обильно окровавлено. Кровь и на асфальте. Тела, крик, визг женщин, хрипы и русская ругань. Меня вместе с обрывком нашей цепи, с пятью-шестью мужиками, выносит на них. Искажённые яростью лица», – описывал Лимонов происходящее.

Было и предчувствие того, что произойдёт совсем скоро, через полтора года. Впрочем, тут не нужен был пророческий дар, всё носилось в воздухе: «за первыми избиениями обыкновенно следуют первые пули и первые убийства».

При этом из митингующих делали образ абсолютного зла, демонизировали. Их именуют той самой «красно-коричневой чумой».

«”Краснорубашечники” и “коричневорубашечники”, “ультранационалисты”, “коммунистическое движение, ностальгирующее по сталинскому, твердой руки режиму”, – так представляет статья вышедших на Тверскую 23 февраля», – речь идёт о статье «Враги Ельцина» авторства Джеймса Карнея, вышедшая в журнале «Тайм». Лимонов с ней полемизирует и называет лживой.

Одна из фотографий, иллюстрирующая тот текст, подписана: «Озлобленные коммунисты проводят крикливое антиправительственное ралли». Так навешивался ярлык и создавалось стереотипное восприятие. Так клеймили инакомыслие.

Это были перестроечные традиции в их развитии. Торжество свободы и демократии. Да, но только свобода, применимая к своим, к единомышленникам, разделяющим определённые ценности. К оппонентам подход иной. Ранее он проявился весьма характерно по отношению к автору письма «Не могу поступиться принципами» Нине Андреевой, которую подвергли шельмованию и травле, сделали символом антиперестроечных сил.

К примеру, еще в 1987 году писатель Вячеслав Горбачёв рассуждал о том, что «тайную и явную силу», противостоящую перестройке, можно именовать «силой зла, силой тьмы», и вспоминал при этом эпиграф к знаменитой книге Радищева: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». С этой силой теперь и ратоборствовали воины демократии. По крайней мере, так воспринимали свою роль.

Ещё про одно важное значение февральского митинга говорит Эдуард Лимонов в книге «Анатомия героя» – объединении сил против общего врага «демокапитализма».

«Мы закончили недавно примирением кровавую семидесятипятилетнюю распрю между белыми и красными, начавшуюся в 1918 г. Вначале на улицах 23 февраля 1992 г. на Тверской реяли красные и чёрно-желто-белые флаги, и ведомые ими НАШИ дали отпор ОМОНу воинственного демокапитализма», – отмечал писатель.

* * *

В «Саньке» красное – уже скорее декорации. Привычное и возведённое в ранг пошлой демагогии. А всего-то прошло чуть больше десяти лет.

Как красные трусы бегуна, отправившегося на воскресную пробежку и нарвавшегося на спецназ. «Поправил здоровье парень»…

Наверное, это был персонаж советского фильма «Гостья из будущего»: трусливый и самовлюблённый мужчина в олимпийке и с дипломатом в руке. Он видел, как школьника тащат космические пираты, но страх взял своё – моя хата с краю. Потом побежал. Сейчас настигли. Добежал.

Настоящее красное – живое. Горячее, деятельное. Так битые пацаны «Союза созидающих» «несли красные, кровавые синяки».

Погром, экстремизм? «Вы это строили, чтобы ломать?» – спрашивает милиционер.

«Чего строили?» «А кто это строил?»

Наверное, тут должен быть ответ: «демокапитализм».

Машины, кафешки, витрины и манекены в них. «Улицу разворошили, словно кулёк с подарками». Сорванные и истоптанные трёхцветные флаги.

Осознание происходящего приходит со временем. Разворошен мещанский буржуазный мир. Хрупкий, витринный, ненастоящий.

Возглас «Революция!» был необходим как сигнал о том, что общество идёт не туда. На свою погибель, в пустоту. Будто кто-то тормошит за плечо и кричит в ухо: проснись! Иначе будет поздно.

«Для осуществления подвига Русской Революции нужны будут новые люди. Социальная база ее – жёсткие бескомпромиссные люди прямого действия», – писал в «Анатомии героя» Эдуард Лимонов. В качестве примера он приводил ту часть защитников Дома Советов октября 1993 года, которая «предпочла атаку обороне».

У Прилепина как раз и присутствует разделение митингующих на старых и новых, на пассивных, находящихся в обороне, и атакующих.

Отличие новых состоит в том, что «это всегда энергия, шум, беспрерывное скандирование остроумных лозунгов. Здесь мы лишь пробуем горло. По дороге разойдёмся совсем».

В той же «Анатомии героя» в качестве одной из задач Русской Революции Лимонов формулировал создание новой элиты: «Новая народная элита должна родиться из перепаханной Революцией почвы. Взамен старой, прогнившей, предательской интеллигенции и номенклатуры, уничтоживших нашу страну». Взамен той самой обросшей жиром, про которую он писал в «Убийстве часового».

При этом власть обезопасила себя от прихода новой элиты: «”Политики” у власти создали условия, когда только жулики, пройдохи, пошляки, фигляры и денежные мешки имеют возможность конкурировать за власть».

Любопытно, что Лимонов говорил о полицейском государстве, в то время, когда для иных 90-е являются символом свободы. Для себя, для своих.

* * *

«Город оказался слабым, игрушечным». Ломать его – бессмысленное дело, ведь «внутри ничего не было – только пластмассовая пустота».

Можно вспомнить, что ещё прохановский Белосельцев в романе «Красно-коричневый» наблюдал за тем, как его родной город изъедала болезнь.

Теперь по городу прошлись «союзники» и показали его пустоту.

«Вот ты говорил, город – сила. А здесь слабые все», – известная реплика Данилы Багрова из первой части знаменитой дилогии.