Поэт ненаступившей эры. Избранное - Николай Иванович Глазков

class="v">Всё лето зазря временя,

И вещью в себе оставалась,

Не будучи ей для меня.

4. «Почти что не читаю я книг теперь…»

Почти что не читаю я книг теперь,

И в кино не пойду. Что я там оставил?

Ибо я равнодушен… Но не к тебе,

И вообще я довольно странен.

Ты ещё не прошла половину пути

И не знаешь, к чему всё течёт,

Не говори мне: «Уйди-уйди-уйди»,

Как китайский резиновый чёрт.

«И эта не та…»

И эта не та,

И та не эта.

А надо? Ну да.

И нету.

«Все цветочки полевые…»

Все цветочки полевые

Свои органы половые

Выставляют напоказ!

Всё у них не как у нас!

«Ты лучше многих понимала…»

Ты лучше многих понимала,

Куда ведёт любви дорога.

Любовников иметь двух – мало,

трёх – мало,

четырёх – мало,

Одного – много!

«Всё на свете очень сложно…»

Всё на свете очень сложно,

Королевна!

Жить со мною невозможно

Ежедневно.

Доля истины и здесь есть,

Королевна!

Приходи дней через десять

Непременно.

Я в словах довольно точен,

Королевна!

Только будь со мною очень

Откровенна.

1944

Из цикла стихотворений «Лирика 1945 года»

…Я хотел, чтобы было лучше,

Пить хотел во здравие,

А моей жене присуще

Бабское тщеславие.

Если б жили в хижине,

Где-нибудь в Сибири,

Я б писал стихи жене –

Счастливы б мы были.

А в дремучем лесу есть ель,

А в квартире моей постель,

На постели лежит…

И не хочет со мною жить.

Ты, события торопя,

Понапрасну себя не мучай,

Я и сам убегу от тебя

В лес дремучий…

‹…›

Никогда меня не суди,

Коль не хочешь судимой быть,

Это надо с ума сойти,

Чтоб такую, как ты, любить.

Из проклятого прошлого

Это было на озере Селигер

В тридцать пятом году.

И, как будто к кому-то другому, теперь

Я к былому себе подойду.

Тиховодная гладь, байдарка и проч…

Впрочем, молодость хуже, чем старость.

А была очень умная лунная ночь,

Но дураку досталась.

Эта ночь сочетала прохладу и зной.

Тишь. Безлюдье. В байдарочном ложе я.

И чудесная девушка вместе со мной,

Изумительная, хорошая.

А вокруг никого, кто б меня был сильней,

Кто бы девушку мог увести.

И я знал, что очень нравился ей,

Потому что умел грести.

А грести очень я хорошо умел,

Но не ведал, что счастье так просто.

А весло ощутило песчаную мель

И необитаемый остров.

Это ночь не моя, это ночь его –

Того острова, где был привал.

И вокруг никого, а я ничего:

Даже и не поцеловал!

И такие волшебные звёзды висят!..

Вместе с девушкой на берегу я.

И я знал, что её упускать нельзя,

Незабвенную, дорогую…

Мне бы лучше не видеть ночью её,

А бродить одному по болотам.

А вокруг никого, а я ничего…

Вот каким я был идиотом!

1945

Боярыня Морозова

Несуразность этой параллели

Пусть простят мне господа философы.

Помнишь, в Третьяковской галерее –

Суриков, «Боярыня Морозова»?

Правильна одна из двух религий,

И раскол уже воспринят родиной.

Нищий там, и у него вериги,

Он старообрядец и юродивый.

Он аскет. Ему не надо бабы.

Он некоронованный царь улицы.

Сани прыгают через ухабы, –

Он раздет, разут, но не простудится.

У него горит святая вера,

На костре святой той веры греется

И с остервененьем изувера

Лучше всех двумя перстами крестится.

Что ему церковные реформы,

Если даже цепь вериг не режется?..

Поезда отходят от платформы, –

Ему это даже не мерещится!..

На платформе мы. Над нами ночи чёрность,

Прежде чем рассвет прольётся розовый.

У тебя такая ж отречённость,

Как у той боярыни Морозовой.

Милая, хорошая, не надо!

Для чего нужны такие крайности?

Я юродивый Поэтограда,

Я заплачу для оригинальности…

У меня костёр нетленной веры,

И на нём сгорают все грехи.

Я, поэт ненаступившей эры,

Лучше всех пишу свои стихи.

1946

Ровеснице

У склонов золотого Алатоо,

Лучами золотого Алатоо

Заброшенный в Киргизию судьбою,

Я в солнечной Киргизии с тобою.

Схватил теперь твои черты подробно,

Сложил тебе стихи, что ты подобна

Чудесному бегущему павлину.

Ты вся – как Чу, цветущая долина.

Твои глаза – как в озере вода,

Но Иссык-Куль один, а глаза два,

И для бровей в отметках нету баллов,

Им в параллель беру коней-тулнаров.

Они бегут, иль это только снится,

На берегу, где расцвели ресницы,

А волосы, упавшие на лоб,

Они – как изобильный Арстанбоб.

Нога твоя на выси каблуков –

Кызыл-Кия, отец всех рудников.

И я хочу обнять твои колени,

Как тополей Джелалабада тени,

Поцеловать ладони, как джайлоо,

Прохладные джайлоо Алатоо.