Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Жорж Лефевр

жизни других людей, они охотно взялись бы за оружие, направив его против тех, кто им угрожал. Как было отмечено в наказах Мэре-Левеско (сенешальство Сивре), «нам бы не пришлось проводить все ночи напролет с оружием в руках и самим вершить правосудие». Но власти не доверяли населению: огнестрельное оружие могло быть обращено против королевских войск или попасть в руки разбойников. К тому же, если крестьяне обладали ружьями, они охотились не столько для удовольствия, сколько для истребления дичи, которая вредила их земле. Поэтому накануне революции крестьян регулярно разоружали по настоянию сеньоров: так было в Эно и Камбрези в 1762 и 1771 годах, во Фландрии и Артуа в 1777 году, затем в Нормандии при губернаторстве герцога д’Аркура, в Гиени – по распоряжению графа де Муши и графа д’Эспарбеса в 1785–1787 годах; в ночь с 26 на 27 января 1789 года шевалье д’Анже отправил объездной отряд для обыска в деревне Рюминьи в Тьераше с целью изъятия оружия; генеральный прокурор Парижского парламента добился подобных операций в округе Шартра в ночь с 22 на 23 июня; в то же время разоружили и деревни вокруг леса Фонтенбло.

Если тревога была повсеместной, то ошибочно было бы полагать, что она царила везде с одинаковой интенсивностью. Были особенно неустойчивые в плане тревоги районы. Это, например, равнины, над которыми возвышались лесистые местности, плато или горы: в Оксе говорили про Морван, что оттуда не бывает ни доброго ветра, ни добрых людей. Это также были регионы, где процветала контрабанда. Но в первую очередь это относилось к окрестностям лесов, кишевшим дровосеками, углежогами, кузнецами и стекольщиками – людьми наполовину дикими и внушавшими крайний страх, не говоря уже о всевозможных подозрительных личностях, находивших там убежище, – такими были, например, леса Пе́рша вокруг Л’Эгля и Конша, леса Монмирай в восточном Мэне, Бракон под Ангулемом или знаменитый лес Барад к востоку от Перигё. В 1789 году лесов было больше, они были обширнее и, главное, гуще населены, чем сегодня. Если там уже с трудом можно было встретить дьявола, фей или волшебника Мерлина, то волки все еще появлялись, а люди с недобрыми лицами – и того чаще. Страх 1789 года приходил оттуда не раз.

И хотя весной 1789 года действительно совершались преступления, не стоит полагать, что вся Франция была охвачена пламенем и кровью. Тех случаев, которые упоминаются в архивных документах, в конце концов, не так уж много. В основном из них мы узнаем об угрозах, насмешках и вымогательствах. Картина, которую оставил нам Тэн, была нарисована в мрачных тонах. Скорее художник, чем историк, он любил глубокие контрасты света и тени, которые придают выразительность гравюре на дереве. Но если его описание не обладает ценной объективностью, к которой стремится историк, то оно, если можно так выразиться, остается верным в субъективном смысле: именно так крестьяне 1789 года представляли себе ситуацию. Они были лишены всяких средств информации; кроме того, не имея ни образования, ни культуры, они и не сумели бы воспользоваться ими, чтобы разобраться в слухах, которые до них доходили, преувеличенные и беспрестанно искажаемые. Народная память, несомненно, способствовала их распространению. Она сохранялась гораздо лучше, чем можно было бы подумать, передаваясь в той или иной легендарной форме в рассказах у вечернего очага. В течение столетий деревни разорялись вооруженными людьми, наполовину солдатами, наполовину разбойниками, которые появлялись неизвестно откуда и сражались неизвестно за кого. Люди пересказывали истории о сожженных селах, изнасилованных женщинах, замученных и убитых мужчинах, обо всех ужасах войны, образ которых запечатлел Жак Калло[16].

Лотарингия и Эльзас отлично помнили шведов времен Тридцатилетней войны. На севере всех, кто нарушал порядок, называли мазаренами, вероятно в память о походах французских армий накануне заключения Пиренейского мира. В Пикардии и Нормандии по-прежнему страшились карабо, о которых упоминалось еще в XV веке. Возможно, в центре и на юге традиция уходила даже ко временам Столетней войны: в Виваре в 1783 году повестка от «Масок» была составлена от имени «английской армии». Ближе к их времени люди 1789 года могли привести в пример Картуша и Мандрена: мандренами называли контрабандистов. Сегодня удивляются, как легко можно было поверить в появление «разбойников» в конце июля 1789 года. В документах того времени это слово встречается повсеместно; само правительство применяло его ко всем подряд – как к собравшимся нищим, так и к преступникам, как к расхитителям зерна, так и к тем, кто восставал против сеньоров, – точно так же, как позже Конвент назовет этим словом вандейцев. И нет ничего удивительного в том, что современники видели в этих «разбойниках» орудие гражданской войны, использованное привилегированными для подавления третьего сословия. Долгое время между солдатом и разбойником почти не было разницы, и в сознании народа эта граница все еще оставалась неясной. Разве не среди бродяг и нищих набирали солдат, как это было во времена Живодеров и Больших компаний[17]? Страх, порожденный голодом и превращенный этими воспоминаниями в зловещий призрак, не является единственной причиной Великого страха, но он главная или, если угодно, самая глубокая его причина.

3

Бунты

Во времена неурожая голод также вызывал мятеж, который, в свою очередь, порождал или усиливал страх. Народ никогда не допускал мысли, что причина его бедственного положения заключалась только в природе. Почему в урожайные годы не откладывали зерно в запас? Потому что богатые – землевладельцы и фермеры – в сговоре с торговцами и при соучастии министров и других приближенных короля, которые всегда благоволили сильным, вывозили излишки за границу, чтобы затем продать их подороже. Когда бедняков убеждали в том, что хлеб должен быть дорогим, чтобы стимулировать выращивание зерна, что в конечном счете избавит их от голода и пойдет всем на пользу, им оставалось лишь пожимать плечами. Если общее благо требует жертв, то почему их должен приносить только народ? К тому же такая политика, усугубляя его бедственное положение, увеличивала прибыль остальных. Неужели прогресс возможен только за счет страданий бедняков? В XVIII веке об этом говорили вполне открыто, и сегодня многие думают то же самое, но не решаются признаться. Однако бедняки никогда не захотят в это поверить. В 1789 году они повторяли, что не могут умирать с голоду – ни они, ни их дети. Если правительство посчитало необходимым отпустить цены на хлеб, пусть оно также повысит зарплаты или, в противном случае, заставит богатых кормить бедных. Иначе народ сам возьмет свое и отомстит.

Неккер, вернувшись к власти в конце августа 1788 года, поспешил приостановить экспорт, распорядился о закупках за границей и ввел надбавки на импорт. Но было уже поздно. Голода удалось избежать, но остановить рост цен не получилось. При этом народ был убежден, что все запреты обходят и экспорт продолжается. Несомненно, он преувеличивал масштабы бедствия, но был ли он полностью неправ?