Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

Марта видела всё иначе, но молчала. Просто потому что привыкла доверять мужу и знала, что он всё сделает как надо.

В конце первой недели Борис пошёл к Прохору за мясом. Сосед забил барана ко дню рождения дочери — во дворе висела туша, её кровь стекала в деревянное корыто. Борис подошёл, поздоровался и попросил отрезать кусок задней ноги. В долг.

Прохор резал и разговаривал о погоде, о ценах на зерно и о том, что Барон Красногорский опять повысил подати. Борис кивал и слушал.

Но смотрел только на корыто с кровью.

Рот наполняла горячая обильная слюна. Прохор не заметил.

— Держи, — сосед протянул мясо, завёрнутое в тряпку. — С тебя два медяка.

— Спасибо. Отдам.

Дома мужик развернул тряпку и стоял целую минуту, глядя на кусок сырой баранины. М-м-м-м. Красное мясо, белый жир по краю.

Поднёс к лицу и вдохнул. Во рту стало мокро.

Он откусил и принялся медленно, смакуя, жевать. Проглотил и откусил ещё. Кровь потекла по подбородку, но он совсем не замечал этого. Жевал и бездумно смотрел в стену.

В этот момент на кухню зашла Настя. Увидев отца, замерла в дверях.

— Бать? Ты чего сырое ешь?

Борис вздрогнул и посмотрел на дочь. Затем перевёл взгляд на кровавое мясо в руке.

— Солонина же. Засоленное.

— Это баранина, бать! Она свежая.

— Ну… как скажешь. Захотелось просто. Вкусная.

Настя смотрела на него широко открытыми глазами. Так же, как начала смотреть на мужа Марта.

— Ладно, — сказала она и ушла.

Борис положил мясо на стол и вытер пальцы о штаны. Он никогда раньше не ел сырое мясо. А тут — само полезло. И ведь вкусно было, вкуснее любой каши или щей!

А это не странно? Хотя, организм же знает лучше? Работаю много. Нормально. Ещё как нормально!

Он вымыл руки и пошёл к Алёшке — младший лежал на лавке и кашлял в кулак. Борис сел рядом и положил ладонь сыну на лоб.

— Батя, — прошептал Алёшка. — Живот болит.

— Ничего, малой. Пройдёт. Давай-ка я тебе молока принесу.

Алёшка выпил полкружки и заснул. Отец сидел рядом и слушал его дыхание. Грудь мальчика неровно поднималась и опускалась.

Борис боялся этого дыхания. Боялся, что однажды оно остановится.

Вторая неделя началась с бессонницы.

Борис лежал на тюфяке и смотрел в потолок. Марта крепко спала рядом.

Спать не хотелось. Вообще. Тело всё ещё было бодрым, хотя он лёг час назад. Что-то тянуло его встать, выйти из дома и подышать. Мужик нервничал. Лежал и уговаривал себя — СПИ! Глаза закрой и СПИ!

Утром работать. СПИ!

И через полчаса всё равно тихо встал. Лишь бы не разбудить Марту. Натянул сапоги и вышел во двор.

Ночь стояла тёплая. Борис стоял на крыльце и дышал. Воздух неожиданно пах тем самым запахом, который он учуял у кладбища от Трофима. Пахло оттуда — с холма, от крестов.

Да откуда там мясо? Любопытно.

Борис постоял, подышал, вернулся в дом и наконец-то уснул.

Утром Алёшка встал сам, попросил каши и съел полную миску. Кашлял мало. Марта обрадовалась — обняла сына, поцеловала в макушку. Борис смотрел на них и улыбался.

— Видишь, — сказал он. — Проходит. Говорил же!

На рынке Борис столкнулся с кумом Степаном. Тот покупал соль у старухи в крайнем ряду.

— Борька! Ну ты и здоров стал, брат. Я вчера видел, как ты камни на ворочал — таскал как пёрышко!

— Да ну, — Борис отмахнулся. — Обычные камни.

— Обычные? Прошлой осенью мы втроём один такой еле стащили, а ты его один, говорят, понёс. Чего ешь такого?

— А? Мясо ем. От Прохора, хорошее.

Степан засмеялся и хлопнул кума по плечу. Борис хлопнул в ответ — кум охнул и потёр плечо.

— Полегче, медведь. Руки у тебя стали — как кувалды.

Борис посмотрел на свои руки. Да обычные, вроде. Мозоли, грязь под ногтями. Ну может, чуть крупнее. Или так показалось.

Вечером Марта поставила перед ним миску щей. Борис покачал головой.

— Мяса дай. Того, что от Прохора осталось.

— Борис! — жена назвала его полным именем, потому что всегда так делала, когда ей что-то не нравилось. — Ты уже четвёртый день щи не ешь. Что с тобой⁈

— Ничего со мной! Щей не хочу, мяса хочу. Что тут непонятного?

Голос вышел резче, чем он хотел. Марта замолчала. Настя с тревогой посмотрела на отца из-за стола. Егор продолжал есть, не поднимая головы.

Борис спохватился, встал, подошёл к жене и обнял сзади.

— Прости. Ну не хочу я щи, Марта. Живот крутит от горячего. Дай мне мясо, и всё ладно будет.

Жена достала солонину. Борис ел молча. Марта же замерла — просто стояла у печки и смотрела ему в спину.

Ночью он снова лежал без сна. Наружу тянуло ещё сильнее. Он лежал и сопротивлялся. Это было похоже на то, как терпишь чесотку от комариного укуса — можно, но зудит.

В эту ночь воздух снова пах тем самым — с кладбищенского холма. Борису почему-то было спокойно, когда он знал, что этот запах рядом. Как будто он пришёл куда нужно.

Утром Алёшка вообще не кашлял.

Родители радовались. Настя кормила младшего с ложки. Алёшка ел — его щёки впервые за месяц порозовели.

— Что-то помогает, — сказала Марта. — Может, настойка.

— Лукерьи? Может и так, — сказал Борис.

Он вообще не думал о настойке. Думал о том, как хорошо спалось после ночи. И как утром Алёшке стало лучше.

На пятый день второй недели Борис сорвался на Егора.

Сын уронил ведро с водой на крыльце — ведро загремело, вода разлилась. Ерунда, бывает. Раньше Борис сказал бы «подотри» и пошёл дальше. Сейчас он развернулся и рявкнул:

— Руки кривые? Ведро держать не можешь⁈

Шагнул к сыну и замахнулся.

Что? Когда это?..

Рука висела в воздухе — Борис смотрел на неё и сам не понимал, зачем поднял.

Егор стоял и смотрел на отца снизу вверх. В глазах парня Борис увидел то, чего раньше никогда не видел.

Настоящий страх. Сын испугался.

Борис опустил руку и отступил на шаг:

— Прости. Прости, сын. Иди. Подотри и иди.

— Ты чего, бать… — Егор подобрал ведро, покачал головой и ушёл.

А мужик стоял на крыльце и смотрел на свою ладонь, которая вдруг задрожала. Он никогда не поднимал руку на детей. Отец бил его — Борис поклялся, что не будет. Уже пятнадцать лет держал клятву, а сейчас замахнулся из-за какого-то ведра!

Что-то не так, — подумал Борис. Мысль мелькнула и ушла. Нервы. Бывает. Всё от