Мама для дочери босса - Елена Валерьева

Я уже видела, как назревает буря, и прежде чем подумала, сказала:

— Иногда взрослые отвечают «не сейчас», когда боятся сказать «да» и потом не справиться.

Тишина.

Воспитательницы перестали дышать, психолог застыла, а Майя перевела взгляд с меня на отца.

— Он боится?

О нет.

Я медленно обернулась. Воронцов стоял так неподвижно, что был похож на памятник собственному гневу.

— Ева, — произнёс он очень спокойно, — на минуту.

Майя вцепилась в мой свитер ещё крепче.

— Нет.

— Майя.

— Нет! Ты её опять заберёшь, и она уйдёт!

Голос у девочки сорвался. Я осторожно коснулась её плеча.

— Эй. Я никуда не денусь за минуту, ладно? Я просто поговорю и вернусь.

— Обещаешь?

Я замерла. Плохое слово. Очень плохое. Для ребёнка, который уже боится потерь.

— Обещаю, что постараюсь, — сказала я мягко.

Она не сразу, но отпустила. Я встала и пошла за ним в соседнюю комнату.

Как только дверь закрылась, я развернулась:

— Не смейте так на меня смотреть.

— А как мне на вас смотреть? — спросил он тихо.

— Не как на человека, который только что пробил вашу броню.

Он приблизился. Неспешно. Опасно.

— Вы лезете туда, куда не имеете права.

— Я сказала правду.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Зато вижу. Вы боитесь, что она ко мне потянется, а вы не сможете это контролировать.

— Я контролирую всё.

— В этом и проблема.

Он остановился совсем близко.

— Считаете себя умной?

— На вашем фоне — особенно.

— Это ненадолго.

— Посмотрим.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И это было плохо. Очень плохо. Потому что злость вдруг перестала быть единственным, что я чувствовала.

Он был слишком близко, слишком красив той опасной, мужской, холодной красотой, которую особенно хочется ненавидеть. И, кажется, он тоже это заметил — не мысль, не чувство, а сам факт напряжения.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего именно?

— Смотреть так, будто вам стало интересно.

— А если стало?

— Тогда у нас обоих большие проблемы.

Он чуть наклонил голову.

— У вас слишком высокая самооценка для женщины, которая вчера мыла мои полы.

Я усмехнулась медленно, зло.

— А у вас слишком больное самолюбие для мужчины, которого можно было так легко вывести из себя.

— Вы не вывели. Вы лишь испачкали костюм.

— Не врите хотя бы себе.

Он выдохнул. Тоже медленно. Будто сдерживал не раздражение — что-то другое.

Потом отступил на шаг.

— Возвращайтесь к Майе.

— С удовольствием.

— И Ева.

— Что ещё?

— Не делайте из неё способ победить меня.

Я замерла. Потом очень тихо ответила:

— А вы не делайте из неё способ купить меня.

И вышла.

Глава 7

Глава 7

Глава 7

В тот же вечер мне прислали график. Не расписание — приговор с таймингом. Стилист, базовое интервью с психологом проекта, фотофиксация, куратор, знакомство с другими участницами, ужин в доме Воронцова. Я смотрела на экран и испытывала острое желание симулировать чуму. Телефон почти тут же пиликнул ещё раз — сообщение от Влада.

«Не нервничай. Никто тебя не съест. Ну, почти. P.S. На стилиста соглашайся, ты симпатичная, но очень прячешься».

Я уставилась на это сообщение с выражением глубокой личной неприязни и отправила в ответ лаконичное: «Сдохни».

Он мгновенно прислал: «Уже пытался. Не отпустили».

Именно в этот момент позвонил Макс.

— Ну? — спросил он вместо приветствия. — Ты уже в секте богатых людей?

— Я на испытательном сроке у сатаны.

— Значит, всё-таки согласилась.

— Да.

— Как себя чувствуешь?

Я хотела сказать «нормально», но не смогла.

— Как будто подписала договор на аренду собственного спокойствия.

— Мило. А деньги?

— Первый перевод сегодня ушёл в клинику.

На том конце повисла долгая пауза. Такая, в которой человек одновременно благодарен и ненавидит, что вообще вынужден быть благодарным.

— Ева…

— Только не начинай.

— Я просто…

— Нет. Даже не думай извиняться за то, что ты жив и тебе нужна помощь. Если кто-то из нас и должен извиняться, то точно не ты.

Он тихо выдохнул.

— Ладно. Тогда расскажи лучше, как там твой ледяной миллиардер.

Я помолчала. Вопрос был простой. Ответ — не очень.

— Он сложный, — сказала я.

— Перевожу: красивый и невыносимый.

— Перевожу: если ты сейчас не заткнёшься, я приеду и добью тебя подушкой.

— Всё, понял. Значит, прям плохо.

Очень плохо, Макс. Очень.

На следующий день стилист встретила меня с выражением лица женщины, которая всю жизнь мечтала реставрировать гуманитарную помощь.

— Ева, — пропела она, обходя меня кругом. — Ну что ж. База хорошая.

— Вы сейчас сказали это как продавец квартиры после пожара.

— Нет, милая, — улыбнулась она. — Я сказала это как человек, который уже видит, что можно сделать.

— А если я не хочу, чтобы из меня что-то делали?

— Поздно. Ты подписалась на медиа-формат.

Через час на меня из зеркала смотрела более собранная, свежая и опасно заметная версия меня самой. Не кукла. Не глянец. Но лицо стало чётче, волосы — мягче, а я сама — как будто менее защищённой. Будто с меня сняли часть привычной брони и выставили под яркий свет.

— Вот, — удовлетворённо сказала стилистка. — Теперь видно, что ты не просто острая на язык, а ещё и красивая.

— Спасибо, я уже страдаю.

Психолог проекта бесил не меньше. Мягкий голос, спокойное лицо, профессиональная терпимость и привычка вытаскивать из людей то, что они сами прячут поглубже.

— У вас сильная защитная агрессия, — отметил он почти сразу.

— А у вас сильная наблюдательность. Поздравляю.

— Вы привыкли справляться одна.

— А вы привыкли зарабатывать на очевидном?

Он что-то записал и спросил:

— А мужчины вроде Арсения Воронцова, как правило, вызывают у вас какую реакцию?

— Желание огреть чем-нибудь тяжёлым.

— Почему?

— Потому что они привыкли решать за других.

— А если за этим есть страх?

Я усмехнулась.

— Тогда это страх в очень дорогой упаковке.

— Вас к нему тянет?

Я аж откинулась на спинку.

— Вы быстро перешли к пошлым вопросам.

— Это не пошлый вопрос. Это вопрос про динамику.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

Он ничего