Хан Магаданский - Константин Константинович Костин

Голос сусальным золотом? Если кто-то обратит внимание на перевозку статуи – примет ее за мой Источник. В смысле – Источник глупого Эргэдэ-хана, который таскает его с собой, даже не пряча. Ну а тем, кто в это поверит и попытается похитить этот «Источник» Голос устроит похохотать.

Решено – беру.

Жену взял, волкодевочку взял, боярыню оставил, Источник оставил, Голос взял…

Вроде всё? Можно выезжать.

6

Выехал караван Эргэдэ-хана из Осетровска… Нет, не выехал. Я не исключал вероятность того, что новый царь Романов все же сообразит, к кому Иван-царевич отправился за помощью и пошлет своих людей на Алтай выяснить, так ли это. А там ни царевича, ни, что характерно, меня. Начнется следствие и что сыскарям люди расскажут? «Наш боярин переоделся ханом, собрал толпу и поехал на Русь»? Вся конспирация нафиг. И даже «собрал большой отряд и поехал куда-то» - и то вызывает подозрение. Поэтому я собрал совершенно небольшую толпу, я бы даже сказал – совсем маленькую. И объявил, что отправляюсь на север, исследовать возможности расширения свих владений. Скоро буду, целую, князь. Одновременно часть моих стрельцов уехала по моим делам, о которых нечего знать тем, кого они не касаются, в разных направлениях – на север, на юг, на восток. Ну и некоторые другие люди разбрелись кто куда. Ржевский, например, вообще никому ничего не говорил, просто скрылся в неизвестном направлении. И именно это для его хаотичной натуры было вполне естественно. Вот начни он отчитываться, куда да зачем – вот это было бы подозрительно.

Понятное дело, все «разъехавшиеся в разных направлениям» встретились в заранее оговоренном месте, переоделись в магаданского хана со свитой и гаремом, и двинулись по рекам на восток... тьфу, на запад. Для меня, блин, всю жизнь Омск - равно "восток" и теперь очень трудно переключиться. И до этого самого Омска все было нормально, без происшествий и приключений.

А потом приключения меня все же нашли.

Глава 5

1

Помните, я как-то жаловался, что на Руси – в любом веке – власти считают, что главное, это построить что-то грандиозное, а сопутствующая инфраструктура сама нарастет? Вот, к примеру, дорога до Омска – дорога есть, а трактиров на ней нет, как по такой дороге путешествовать? Правильно – очень неудобно. Но вот не прошло и полугода, движемся мы в обратном направлении и у меня закрадываются мысли – может, это не головотяпство, а хитрый план такой? Ну, чтоб та самая инфраструктура наросла не по плану, который на бумаге выглядит красиво – и только на бумаге – а там, где людям будет удобно? Где им будет удобно – там трактиры и впрямь сами появятся, ну, в смысле, оборотистые люди их там поставят.

В прошлый раз вот здесь, к примеру, ничего не было – голая степь да степь кругом. И вон там, кажется, недоеденный труп кабана лежал. А сейчас – трактир. Да не трактир, а трактирище! В прошлую поездку мы даже в редких трактирах и то не ночевали, потому как нас слишком много ехало. А в этом, пожалуй, вся наша тогдашняя братия поместилась бы. Если всех остальных выгнать, конечно. Тут тебе и главное здание о трех этажах, и конюшни, и сеновалы, и бани, и поварни, и церковь – куда ж на Руси да без церкви. В общем, когда мы это счастье увидели – решили, что здесь и заночуем. Надоело, знаете ли, ханом быть, в шатре ночевать, лопухом подтираться. Это при том, что лопух в степи пойди найди. Побуду немного цивилизованным ханом.

Обеденные залы – да, именно во множественном числе – рассчитаны были на самую разнообразную публику, так что нашлась палата и для хана Магаданского со свитой. Я по остальным едальным помещениям тоже прогулялся, типа посмотреть, как к остальным моим людям относятся, не принижают ли, а на самом деле – из чистого любопытства. На людей посмотреть, так сказать.

Были здесь, конечно, в основном русские, от крестьян, переселяющихся куда-то, возможно даже и ко мне, до купцов, шумно празднующих что-то, и подьячих, куда-то едущих по царским делам – надеюсь, не ко мне. Но кроме них были тут и татарские купцы, в костюмах, смахивающих на русские – те же расшитые сапоги, те же узорные долгополые одежды – но отличающиеся внешностью, разговором, да еще головными уборами: у большей части колпаки с меховой оторочкой, по фасону не совсем похожие на русские, да у некоторых еще тюбетейки. Неподалеку от них мирно обежали башкиры: то ли тоже купцы, то ли мастеровые какие, а может и вовсе те самые разбойники, которые когда-то напали на наш поезд. Тоже в узорных долгополых одеждах, тоже в мягких расшитых сапогах, у некоторых на головах тюбетейки, у большинства – колпаки, отороченные мехом, но непохожие на русские… и на татарские непохожие… В общем, одежда вроде и похожа, но все равно можно сразу сказать – это русский, это татарин, это башкир… А вон там и вовсе невесть откуда приблудившийся немец бродит.

Унылый типчик, в типично немецком кафтане, с пустым мешком, болтающимся за спиной, подошел ко мне, поклонился и, с непередаваемым мюнхенским выговором, спросил по-русски:

- Добрый господин, не встречал ли ты девицу по имени Кримхильда? Уже сколько времени ее разыскиваю, не могу найти…

Его нос, и без того длинный, повис вовсе печально.

Откуда бы здесь немецкой девице казаться, как бы она в русские степи забрела? Я чуть было так и не ответил, но вовремя вспомнил, что я, вообще-то – хан из далекого Магадана, и по-русски не говорю. А мой переводчик-толмач, Ржевский то бишь, куда-то запропастился… Я развел руками и по-телеутски ответил, что не понимаю. Немец совсем поник и побрел дальше.

Я вернулся в свой зал, где за столом разместились, помимо меня, несколько стрельцов, изображающих грозных телохранителей хана, двух волков, изображающих их же, гарем в непроницаемо-черных покрывалах, закрывающих лица, и хмурый мальчик с опахалом-веером. Ржевского не было и здесь. Куда этот непоседа запропастился? Ржевский – как маленький ребенок, чем дольше выпал из поля зрения, тем больше вероятности, что что-то натворено.

- Великий хан Эргэдэ!

А вот и он, легок на помине.

- Там – этот! Который!

Я вздохнул, встал из-за стола – дадут мне поесть или нет вообще? – подошел к Ржевскому и взял его за пуговицу кафтана.

- Сколько раз я тебе говорил, - прошептал, почти прошипел я,