Коротая время - Уильям Эрхарт

– Ты ведь не шутишь, я прав?

– Конечно. Соглашайся. Это будет весело.

– По-моему, это как-то глупо, – сказал я.

– Давай, – настаивал Барт. – Повеселишься.

Мы сидели в комнате Барта в общежитии Уортон. Был вечер пятницы, примерно середина ноября. Каким-то образом я сумел сдать все промежуточные экзамены, и мы с Бартом праздновали это дело. Он был студентом-медиком из Висконсина, выпускником, хотя мы были одного возраста.

Я познакомился с ним в первую неделю занятий. Мы оба изучали введение в антропологию, и как-то раз после занятий Барт остановил меня у входа.

– Ты ведь новичок, я прав? – спросил он.

– Да.

– Меня зовут Барт Льюис, – сказал он, протягивая руку.

– Я – Билл Эрхарт.

– Я просто хотел узнать. Мне нужен тренер для футбольной команды, – объяснил он, – и я подумал, может, тебе это будет интересно. Так ты сможешь получить зачёт по физре и это в тысячу раз круче, чем ходить на занятия.

Я подумал, как, блин, я выгляжу со стороны, что кто-то просит меня стать тренером. В старших классах школы тренерами становились ботаники, недотёпы, парни, которых не взяли в команду. Я не мог понять, смеяться мне или дать этому парню по башке. Но сказал только:

– Мне не нужно ходить на физру.

Барт выглядел озадаченным, будто пытался понять, каким таким физическим недостатком я обладаю, что меня освободили от физкультуры.

– Не нужно? – спросил он.

– Нет, – сказал я. Казалось, будто он ждёт какого-то объяснения.

У меня не было желания объяснять, но он просто продолжал стоять, поэтому я, наконец, произнёс: – У них тут такое правило: ветеранам не нужно ходить на физкультуру.

– О, так ты ветеран, – тихо произнёс Барт.

– Не знаю, почему у них такое правило. Тут не так уж много ветеранов. Но такое вот правило. В любом случае, зимой я собирался записаться в команду по плаванию – это перекрывает надобность ходить на физру.

– О, ты тоже пловец? – спросил Барт, и его лицо просветлело. Он больше не заговаривал о том, что я ветеран, и я с облегчением оставил эту тему. – Эй, это будет весело. Тебе понравится. У нас отличный тренер – Джейми Макадамс. Единственный в своём роде. Увидишь, что я имею в виду.

– Льюис, – произнёс я теперь, – ну ты кадр. Ты специально достаёшь меня или ты действительно такой дебил? Сначала ты просишь меня стать долбаным тренером, а сейчас хочешь, чтобы я напялил пачку и стал балериной.

– Ну, – усмехнулся он, – так ты согласен? Мы с Барни сделаем это с тобой или без тебя.

– Ладно, хрен с вами, – сказал я, удивлённый тем, что согласился.

– Отлично! – Барт засиял и хлопнул меня по плечу. – Эй, хочешь дунуть?

– Конечно, почему бы нет.

Он встал и заткнул щель под дверью свёрнутым полотенцем, затем сел обратно за свой стол, скрутил косяк, поджёг и передал мне. Я глубоко затянулся и передал назад, стараясь выглядеть как заправский травокур.

– Зачем ты суёшь под дверь полотенце?

– Наверное, по старой памяти. Тут всё ещё есть люди, которые могут возбудиться по этому делу. Ты баловался этим в Наме?

– О, да, – ответил я, кивая. – О, да. Там отличная шмаль. Прямо с куста. К тому же дешёвая. Растёт там, как одуванчики. Старые мама-саны13 постоянно ходили со здоровенными косяками во рту. Когда не упарывались орехами бетеля. Укуренные мама-саны, – рассмеялся я. – Думаю, для них это единственный способ справиться со всем этим дерьмом, которое там творится.

Я не сказал Барту, что за последние два года курил всего полдюжины раз или около того. Пару раз в Контхиене, на этом пустынном, залитом дождём куске грязи в демилитаризованной зоне, где мы тридцать три дня жили в ямах вместе с крысами, пока северовьетнамские артиллеристы использовали нас в качестве мишеней, и ничего нельзя было поделать, кроме как сидеть и ждать, надеясь, что ни один снаряд не накроет нас, как произошло с Фальконе и Стемковски. Однажды летом 1968 года, когда я был дома на побывке прежде, чем снова отправиться за океан, я поехал в Бостон, повидаться со старым школьным знакомым, но вместо этого провёл три дня, упиваясь «Чёрным русским», и чуть не загремел в изолятор, потому что бармен сказал, что я несовершеннолетний и ему плевать, сколько у меня нашивок и сколько войн я прошёл, на что я попытался огреть его барным стулом. А летом за год до этого, в Перкази, сидя с парой друзей, которые, казалось, так отдалились от меня, что трудно было поверить, что мы когда-либо знали друг друга, не говоря уж о том, чтобы расти вместе, и пыхтя трубкой, сделанной из настоящей винтовки, с чашей в казённике, затягиваясь через ствол на тот же манер, как Кэллоуэй приложил губы к тому сорок-пятому калибру; потом они уехали за миром и любовью на Вудсток, а я покинул Америку в третий раз менее чем за два с половиной года, в этот раз направляясь в Англию и к «Мэрицеллу».

– Переживаешь из-за лотереи? – спросил я, имея в виду план Никсона превратить старую систему призыва в лотерею.

– Ясен хрен, – выпалил Барт. – Я думал, что у меня будет студенческая отсрочка до конца медицинской школы. К тому времени война должна была бы закончиться. А теперь даже не знаю. Хочу попытаться получить отсрочку по идейным соображениям. Надо было сделать это раньше, но это такая морока, да и не было особой надобности.

– Ты что ли уклонист? – спросил я.

– Ну, я не могу представить себя ни в одной войне. Не думаю, что смогу убить кого-нибудь.

– Ты удивишься, на что способен, когда на кону твоя жизнь, – сказал я.

– Нет, я бы не смог, – сказал Барт, мотая головой. – Я знаю.

– Откуда ты на хрен знаешь? – резко спросил я. – Ты ничего не знаешь, пока не окажешься там.

– Ну, я не собираюсь это выяснять, – ответил он. – Хочешь пива?

– Ага.

– Я бы сошёл с ума.

– Нет, не сошёл бы, – парировал я, тыча в него пальцем. – Ты бы попытался выжить. Ты бы сделал всё необходимое, чтобы выжить. Так бывает,