Измена. Мелодия развода - Галина Колоскова

носить, как стричься, каким должен быть макияж его жены? Сделал посмешищем, чтобы гулять, не испытывая стыда и осуждения? С домашним чучелом можно вести себя как хочешь.

– И ты поверила, что я не могу говорить о путешествиях? – мягко спрашиваю я. – Ты хоть раз попыталась со мной поговорить, Лиза? Не как дочь с матерью, а как два равных человека? Ты всё время в наушниках. А я… я не знаю, как до тебя достучаться. И, кажется, я слишком рано сдалась.

Она молчит, уставившись в свою чашку. Я вижу, как маска независимой от родителей девушки начинает трещать.

– А тот разговор по телефону… – я делаю паузу. – Ты действительно так обо мне думаешь? У нас дома «вечный траур по нотам»?

Она резко поднимает на меня глаза, и я вижу в них слёзы.

– Нет! – вырывается у неё. – Нет, мам… Я просто злилась. Он мне всё время жаловался, что ты его не понимаешь, что витаешь в облаках и из-за этого у нас ничего не ладится. Поэтому он вынужден сидеть дома, опасаясь куда-то нас отвезти. Боится выйти в свет и не опозориться рядом с тобой.Ты старомодная. Я понимаю, что ты слишком… правильная. Совершенная. И я… я чувствую, что не дотягиваю. Что я не такая умная, не талантливая. И мне проще согласиться с ним, чем пытаться стать достойной тебя!

Она рыдает, закрывая лицо руками. Её слова падают на меня камнями. Вот корень всего. Не равнодушие, а неуверенность. Комплекс неполноценности, которым так ловко манипулирует её отец.

Я сажусь рядом и обнимаю дочь. Она не сопротивляется, не отталкивает. Наоборот, прижимается ко мне, как в детстве, обняв за талию. И рыдает у меня на плече.

– Прости меня, мамочка… Я ужасная дура…

– Ты не дура, – шепчу, гладя по густым волосам. – Ты запутавшийся ребёнок. А он взрослый мужчина, и не должен втягивать тебя в наши с ним личные проблемы. Это его вина. Не твоя.

Кроме невыносимой жалости, что причиняю ребёнку боль, чувствую удовлетворение. Плохо, что не поговорили по душам раньше. Хорошо, что сделали это сейчас. Говорить всегда лучше, чем воевать. Тем более с родными людьми. Жаль, что Костя этого не понимает.

Мы сидим так, пока рыдания дочери не стихают. Она отстраняется, вытирает лицо.

– Ты действительно здорово выглядишь, – Лиза смотрит на меня новыми глазами. – И… ты играешь? Снова?

Приятно осознавать, что не безразлична ребёнку, раз она сразу определила причину перемен во мне.

– Да. Я готовлюсь к концерту. И… я нашла хорошего адвоката. Мы с папой будем разводиться.

Она кивает, не выражая удивления.

– Я могу иногда приходить к тебе? – в папиных серых глазах ожидание, сердце замирает от надежды. – Не навсегда. Просто… в гости?

Тихий вопрос бьёт по нервам.Что ещё успел Костя наговорить, если дочь просится в гости, а не жить со мной постоянно?

– Конечно, солнышко. Мой дом – всегда твой дом.

Мы выходим из кафе вместе. Она не надевает наушники. Мы идём молча, но это молчание уже не враждебное. Оно – затишье после бури.

Глава 7

Вечером у меня репетиция с Андреем. Но сегодня он предлагает не идти в студию.

– У меня есть идея получше, – загадочно говорит он по телефону. – Оденься потеплее.

Он забирает меня на раритетной, но ухоженной «Волге» и везёт за город, на смотровую площадку. Оттуда открывается вид на весь город, залитый огнями. Он достаёт из багажника термос с чаем и два пледа.

Мы сидим на капоте машины, кутаемся в пледы и пьём горячий чай с имбирём. Сегодня не говорим о музыке. Разговариваем о жизни. О наших страхах. О наших ошибках. Я рассказываю ему про Лизу, про сегодняшнюю встречу. Он слушает, кивая.

– Ты поступила как взрослый разумный человек. И как настоящая мать. Дала ей право на ошибку. Это дорогого стоит.

– А ты? – спрашиваю с замиранием сердца. – Почему ты один? У тебя всегда была очередь из поклонниц.

Он с грустной улыбкой смотрит на огни города.

– Очередь-то была. А вот понять, какая из них не за моим статусом, а за мной самим… не получалось. После тебя все казались какими-то… пустыми. Я искал ту же глубину. Тот же огонь в глазах. Не находил.

Он поворачивается ко мне. Синие глаза в свете далёких огней кажутся бездонными.

– А теперь нашёл…

Его слова повисают между нами в холодном воздухе, порождая дрожь, не имеющую отношения к холоду. Это не страсть двадцатилетних, а нечто более глубокое. Осознанное. Построенное на уважении к пройдённому пути. И к шрамам на сердце, которые мы оба успели получить.

Я сжимаюсь в ожидании поцелуя, но Андрей не делает этого. Он берёт мою руку в свою, согревая её. И этого достаточно. Более чем достаточно. Можно выдохнуть.

Он привозит меня домой под утро. Мы стоим у ворот. Между нами повисает сладкая, тревожная неловкость. Говорят, в одну и ту же реку не войти дважды, но за двадцать лет она успела стать совершенно другой. Нужно только решиться и шагнуть. Я пока не настолько смелая.

– Завтра репетиция в десять, – Андрей улыбается. – Не опаздывай, примадонна.

Приятное сравнение греет душу.

– Постараюсь, маэстро, – улыбаюсь в ответ.

Я поднимаюсь в спальню, переполненная странным чувством – смесью лёгкости и трепета. Подхожу к окну и вижу, что его машина всё ещё у ворот. Он ждёт, пока в окнах появится свет. Только тогда «Волга» медленно уезжает.

Я остаюсь стоять у окна, прижав ладонь к стеклу, в том месте, где была его тень.

– Что же это такое? – шепчу я самой себе. – Не боишься начинать всё с начала?

Взгляд падает на почтовый ящик у калитки. Я не проверяла его несколько дней. Выхожу, вдыхая грудью прохладный воздух, открываю. Внутри лежит несколько газет и официальный конверт. Без маркировки. Моё имя напечатано на принтере.

С недоумением кручу в руках длинный белый прямоугольник. Вскрываю его, не отходя от ворот. Внутри – несколько распечатанных фотографий. Подхожу к свету фонаря, чтоб разглядеть кто на них.

На первой —я и Андрей в кафе неделю назад. Мы сидим за столиком, я смеюсь, он смотрит на меня с улыбкой.

Сердце несётся вскачь. Не могу избавиться от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Оглядываюсь по сторонам и торопливо возвращаюсь