Был футболистом, стал семинаристом. Непридуманные истории будущих священников - Анна Ершова

Аромат ладана, густой, мускусный, заполнил всего меня, на мгновение заглушив шум в голове. Мои шаги замедлились, напряженное тело начало расслабляться.

Внутри церкви тьма сгустилась у стен, как тяжелый саван. Единственное освещение исходило от алтаря, где священник стоял с пасхальным трикирием, окруженный его сияющей аурой, – одинокий силуэт в ореоле света. Даже издалека его высокая старческая фигура с белыми волосами и бородой поражала – словно ожившая икона. Нежная мелодия заполнила пространство, в ней угадывались слова сначала на английском, а затем на церковнославянском. Профессиональный хор был совсем не похож на маленькую группу любителей в моей церкви в Вирджинии.

Затем свет стал передаваться от свечи к свече, люди прикасались пламенем друг к другу, и тьма начала отступать, вытесняемая дюйм за дюймом неумолимым приливом света. Пламя, словно рой светлячков, открывало красоту этого места. Фрески, бывшие только что лишь намеками во мраке, расцвели в яркие повествования. Я увидел изображение жития Иоанна Крестителя – его рождение, проповедь, крещение Христа – в цветах настолько насыщенных, что, казалось, они сейчас отделятся от стены. Но самым величественным зрелищем, медленно раскрывающимся под наступлением света, был иконостас. Каждый ярус разворачивался, как страница иллюминированного манускрипта. Золотые нимбы пульсировали внутренним светом, лица святых и ангелов были изображены с душераздирающей нежностью.

С каждым мгновением свет усиливался, постепенно оттесняя тени, пока они не скрылись в самых дальних уголках. В мерцающем свете женщина, чье лицо было частично скрыто тенями, заметила, что я без свечи, и молча протянула ее мне. Я зажег пламя, борясь с невидимыми потоками воздуха, пока мы выходили из дверей церкви. Выйдя в ночь, я стал частью преображенного целого, огненной реки, разлившейся по территории церкви. Прихожане смешались с хором, а их голоса слились в ликующую какофонию, когда они запели попеременно на английском и церковнославянском: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…»

Наш путь обрамляли низкие силуэты многоквартирных домов. Каждое окно стало неожиданной сценой, освещенной изнутри теплым домашним светом. На их фоне я видел мимолетные фигуры: женщину в ночной рубашке с темным ореолом волос вокруг головы, ребенка, высунувшегося по шею из окна своей спальни, пожилого мужчину с задумчивым выражением лица. Мне было интересно, что они видят со своих точек обзора. Воспринимали ли они процессию как зрелище, как красивую аномалию в однообразии ночи? Слышали ли они единые песнопения на чужом языке, разносящиеся вокруг, задавались ли вопросом об их смысле? Или, возможно, это просто фон для их собственных внутренних повествований, мимолетное любопытство, от которого они быстро отмахнулись перед наплывом своих личных мыслей и забот?

Мы вернулись в церковь, голос священника гремел: «Христос воскресе!», а прихожане на множестве языков громогласно отвечали: «Воистину воскресе!»

Служба продолжалась, приближая момент, которого я с нетерпением ждал, – причастие. В храме, которым я стал, жертва была принесена заново. Христос, во мне возрожденный, распятый и воскресший. Чувство покоя, глубокого и всеобъемлющего, опустилось на меня, смывая тревоги, липкие, как паутина.

После службы священник обратился к прихожанам, выразив благодарность за их молитвы и терпение. Он объявил о пасхальной вечерне, утренней литургии в понедельник и детском пасхальном шествии, если позволит погода. Кроме того, в доме одного из прихожан запланирован прием с похлебкой; участникам предлагается принести что-нибудь с собой, хотя присутствовать и быть накормленными могут все.

Общей трапезы после службы не было, трапезная была просто слишком мала, чтобы вместить пасхальную толпу, и, честно говоря, я бы все равно не остался. Мощное чувство радости, как медленно назревающий взрыв, наполнило мою грудь. Не угрюмая замкнутость, порожденная гневом или отчаянием, а глубокий, экстатический покой, жаждущий уединения.

Улыбнувшись и кивнув знакомой семье из моего вирджинского прихода, я быстро вышел из церкви. Толпа, когда-то бывшая единым потоком, теперь распадалась на отдельные ручейки, текущие каждый в своем направлении. Пробираясь сквозь людей, я направился в сторону метро, но до его открытия оставался час, и я оказался в почти безлюдном «Макдональдсе», приютившемся на боковой улочке.

Стоящие за прилавком подростки передвигались вяло, как живые мертвецы, их фигуры были ссутулены, а веки тяжелы. И все же от этого места исходила странная вибрация. Яркие огни, казалось, пульсировали, как кровь в венах, и все, от сверкающего хрома до аляповатых пластиковых столов и стульев, обладало особой красотой. Я заказал кофе и устроился у окна, наблюдая, как пар поднимается от чашки и размывает отражение. Образ, глядящий оттуда, не совпадал с моим внутренним миром. Мое лицо, немного усталое и изможденное, выглядело ничем не примечательным – маска, скрывающая внутреннее сияние.

Внезапно я уловил движение за своим отражением. Это был бездомный в зеленой куртке, он слегка прихрамывал, когда шаркал через улицу. Наши глаза ненадолго встретились через стекло. На мгновение он, казалось, приостановился, и я подумал, что, возможно, он почувствовал во мне свет. Но затем его взгляд равнодушно скользнул мимо, и он скрылся за углом, оставив меня наедине с моей тихой радостью…

Я носил в себе слишком много обид

Что же происходило дальше? Человеку, десять лет назад запретившему себе молиться, возвращаться к этому было немножко странно. Но когда священник из нашего храма дал мне молитвослов и посоветовал просто читать его, мне это понравилось. У меня в жизни было много хаоса, а тут появился определенный порядок, на который можно было опереться.

Я начал молиться за тех людей, которые причинили мне какую-то боль, – за Джима, за девушку, с которой мы расстались. Я понял, что весь хаос и нигилизм моей жизни от того, что я носил в себе много обид на этих людей.

И когда я смог попытаться их простить, мне стало легче. Как будто я перестал таскать за собой какой-то груз. Я молился за них и ощущал, что в комнате как будто присутствует кто-то еще.

Это было время, когда я впервые почувствовал Христа. А познав это однажды, тебе хочется все больше и больше контактировать с Ним.

Если человек вырос в православии, для него, возможно, привычно, что есть Бог с конкретным замыслом о тебе. Но, поскольку я много лет очень негативно относился к религии, для меня это было поразительное открытие. И если ты на самом деле в это уверовал, то это должно стать самой интересной вещью в твоей жизни.

Разве можно хотеть изучать что-то еще,