Был футболистом, стал семинаристом. Непридуманные истории будущих священников - Анна Ершова

Быть христианином – не значит изменить себе

Дальше случилась такая интересная вещь – может быть, звучит неправдоподобно, но это правда. Я пошел в библиотеку, послав «в небо» молитву, не обращенную ни к кому конкретному. Просто чтобы меня направили к нужной книге. И среди стеллажей мне выпала, как в рулетку, книга Томаса Мертона «Семиярусная гора».

Мертон – католический монах, и его книга – духовная автобиография. Как у Блаженного Августина. Эта книга произвела на меня очень большое впечатление. Она написана без излишней «патоки». Он на самом деле умеет хорошо писать. Для меня было важно, что, став монахом, он сохранил свой талант. Я даже не знал, что это возможно.

Я считал, что все христиане немножко, мягко сказать, примитивные. Теперь мне кажется, что это глупая мысль, потому что я знаю множество гениальных христианских мыслителей. Но для меня лично это был первый контакт.

Пришло понимание: быть христианином не означает, что тебе придется свою личность, свои интересы, свой, например, как у Мертона, юмор и даже сарказм в себе изживать. Я думал, если ты станешь христианином, то все это аннулируется. Стоишь такой в церкви с поднятыми руками и улыбаешься всем.

После Томаса Мертона я стал читать Достоевского «Преступление и наказание». И тоже получил очень сильное впечатление. Сначала зацепило то, что у меня жизнь была похожа на Раскольникова. В какой-то маленькой комнате, бедный, денег нет, в депрессии. Но что отличает Достоевского от нигилистической литературы того времени – у него в конце есть свет. И этот свет – Христос.

Для меня стало важным, что такой серьезный писатель, классик, пишет о Христе. Его читают и любят образованные, культурные люди. И он пишет о Христе не с какой-то усмешкой, а как о конкретной Личности.

У меня есть такая особенность: если мне какой-то писатель или какой-то музыкант очень нравится, я у него все перечитываю или переслушиваю. Так что за пару месяцев я почти все книги Достоевского прочитал в переводе на английский. И с того времени начал потихоньку считать себя если не христианином, то человеком, который хотел бы стать христианином.

Однако прошло еще несколько лет, прежде чем я стал постоянным прихожанином.

О том, как я оказался в православной церкви, я написал рассказ, который опубликовали в журнале Санкт-Петербургской митрополии. Я хочу привести здесь ту его часть, которая относится к моей первой православной Пасхе.

«И благодать вернет меня домой»

Мой приход в Вирджинии был скромным – переоборудованная парикмахерская в торговом центре по соседству с мексиканским рестораном. Это может показаться необычным для российского менталитета, но в Америке такое не редкость. Православие имеет там незначительное присутствие на огромном религиозном ландшафте. Декларирование себя православным (Orthodox) в США часто вызывает недоумение, многие путают его с ортодоксальным иудаизмом (Orthodox Judaism). Однако в американском православии есть своеобразное очарование – чувство принадлежности к скрытой заветной общине.

Но для своей первой Пасхи в качестве утвердившегося православного христианина я жаждал более грандиозных, более русских впечатлений. Возможно, выходить за пределы знакомого прихода было ошибкой, но величие и историзм собора святого Иоанна Крестителя в Вашингтоне, основанного почитаемым святым Иоанном Шанхайским в 1949 году, вызывали сильное притяжение.

Когда я вышел из подземного лабиринта метро тем вечером, было влажно и холодно. Одинокие фигуры двигались под янтарным светом уличных фонарей. Таунхаусы, скромный торговый центр, двухполосная дорога. Тишину нарушает лишь шипение проезжающих машин.

Направляясь на юг, я шел по тротуару, удаляясь от флуоресцентного гула станции метро. Вдруг я услышал крик: «Эй!»

Поначалу я решил, что голос обращен не ко мне, и не остановился. Однако голос, сопровождаемый звуками приближающихся шагов, продолжал: «Эй, парень, подожди секунду!» Я обернулся и увидел мужчину, спешащего ко мне.

Ему было за 50, в волосах и бороде сквозила седина. Безразмерная зеленая куртка болталась на худой фигуре, хромота придавала походке неровный ритм.

Дойдя до меня, он начал бессвязный рассказ о своей дочери. Они должны были встретиться в автобусе, прибывающем в Вашингтон, но по какой-то причине все его вещи – телефон, бумажник – оказались у нее. Посыл был ясен: ему нужны деньги. Недолго думая, я привычно ответил, что был бы рад помочь, но у меня нет с собой наличных.

«Не волнуйся, парень, – сказал он, жестом указывая в сторону входа в метро. – Там есть банкомат».

Я внимательно смотрел на него, вспоминая слова Христа из Евангелия от Луки: «Давайте, и вам будет дано». Я достал из рюкзака бумажник, на лице мужчины засветилась улыбка, обнажив ряд кривых зубов.

«Видишь, парень, – сказал он, – я знал, что с тобой все в порядке. В наше время люди забывают друг о друге, понимаешь? Как те расисты, которые бросают тебе один доллар. Что мне делать с одним долларом, чувак?»

Моя рука зависла над открытым бумажником, в котором лежала одинокая долларовая купюра и десятка. Вздохнув, я вложил десятку в его ладонь и ушел, прежде чем он успел попросить у меня переночевать или угостить ужином в ресторане.

Взгляд на телефон подтвердил мои опасения: я почти опоздал на свою первую пасхальную службу. Встреча не выходила у меня из головы, меня мучило чувство сожаления. Хотя потеря десяти долларов не привела меня к финансовому краху, но на эти десять баксов я мог бы купить новую книгу или приличный обед. Вспомнив об обеде, я почувствовал голод, к тому же как раз проходил мимо ярко освещенной рекламы нового гамбургера с кленовым сиропом и соусом барбекю. Вместо того чтобы размышлять о жертве Христа, я думал о деньгах и гамбургерах.

Примерно через двадцать минут, когда я поднимался по пологому склону, наконец показалась церковь. Это редкое для Америки зрелище – православная церковь, которую сразу же узнает приезжий русский или грек. Здание построено из красного кирпича, а его архитектура отражает русско-византийский стиль XVII века. Позолоченные луковичные купола, украшенные трехконечными крестами, устремляются в небо.

Из дверей церкви высыпало множество людей, они стекали на ступени, словно водопад. Узкая, обсаженная деревьями улица, непривычная к такому скоплению, гудела. Полицейские на стратегических углах с выражением терпеливого недоумения направляли машины парковаться чуть дальше. Несмотря на оживленную обстановку, толпа была необычайно сдержанной, без типичных для больших собраний громких разговоров.

Пока я пробирался сквозь нее, во мне бушевал ураган эмоций. Это и стыд за опоздание, и скрытая обида за то, что мне