Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

Один раз пришел, обратился к коллективу, потом стал каждый день заходить, проверять.

А он для них авторитет. Они все пацаны и в Москве без году неделя, только вчера из аулов. А Бахрому уже под тридцать, и он здесь карьеру сделал, старшим стал в бригаде, белую горячку победил и по-русски хорошо говорит, в отличие от этих.

Поэтому провода убрали в короба, как положено, домофон восстановили, подметать за собой стали после рабочего дня.

Ну и в результате возвращаюсь домой как-то поздно совсем и вижу: у Надькиной двери на первом этаже спит Бахром полулежа.

Он глаза открыл, я спрашиваю – что такое? Поздно, говорит, закончили на объекте, а день такой, вообще неудачный, менты приняли без регистрации, все деньги отобрали и продержали до двенадцати, поэтому пока добрался… Надежда, наверное, уже спит, будить не стал.

Ясно.

В дверь позвонил, она открыла сразу. Я говорю – второй ключ, вообще-то, полезно в доме иметь, чтобы люди на полу не валялись в подъезде.

Она отвечает – я сама тут сплю в коридоре, потому что извелась вся, третий же час ночи, а его все нет, я уже невесть что воображать начала.

Отлично, говорю, можете теперь продолжать спать поблизости, только подъезд не загромождайте. И сделай ты ему уже регистрацию, я же не каждый день так удачно возвращаюсь.

Не то что раньше, отвечает Надька, у которой, говорю же, язык без костей, и вообще, если бы я была твоей женой, то я бы удавилась, потому что… Я уже собрался ей ответить на такую наглую неблагодарность, хорошо Бахром вмешался: очень, сказал, есть хочется. Надька на кухню побежала.

Но у нее такой характер – когда другим что-то надо, она еще способна сосредоточиться, но если что-то для себя – а, потом. Вот с этим «а, потом» Надька и прощелкала все сроки, и, когда Бахрома во второй раз без регистрации поймали, отправился он прямиком в спецприемник в Печатниках ждать депортации.

Я с псом выхожу из подъезда, смотрю, они стоят, как на похоронах: Надька, на ней вообще лица нет, Наташа, Серафима Ильинична, еще две тетки из соседнего подъезда, я их никак запомнить по именам не могу.

Что, спрашиваю, случилось: Стас Михайлов помер или «Ашан» закрыли? Они рассказывают про Бахрома, который попался без регистрации. Вот же, коза ты, говорю, безалаберная, ведь предупреждали же тебя. Ладно, стой здесь, никуда не уходи, жди меня.

Я всегда утверждал, что все эти солнцевские, коптевские, курганские, и питерские, кстати, – все это детское питание в сравнении с настоящей мафией. Если есть в стране люди, сплоченные одной идеей и готовые ради нее на все, то это собачники. Некоторые считают, что их объединяет любовь к животным, а я полагаю, что ненависть к людям, но это, в конце концов, неважно, главное – солидарность.

Мы с псом гуляем по часам, в строго назначенное время. Потому что нас ждет Вайти. Она эрдельтерьер, и сука редкостная – во всех смыслах этого слова. Единственное живое существо, которое она любит, помимо хозяев, – это мой пес, но зато это настоящее чувство, беззаветное.

Тот, скажем прямо, тоже не образец общественного поведения: он считает, что если выйти из дому и не подраться со всеми встречными и поперечными, то, в общем, можно и не выходить. Единственный, кроме драки, стимул к прогулке – свидание с Вайти, к которой он тоже испытывает сильное чувство.

Приходим на бульвар, собаки бросаются друг к другу, образуют клубок и укатываются за горизонт.

Петр Васильевич, говорю хозяину Вайти, есть дело.

А я знаю, кому говорю. Когда люди два, как минимум, часа в день проводят вместе, надо же о чем-то беседовать, пока собаки собирают блох по кустам. Кто чем кормит, как чешет и какой ошейник от клещей лучше – когда мы с Петром Васильевичем исчерпали эти темы, перешли, естественно, к отечественному начальству, люди-то интеллигентные.

Сборище, говорю, идиотов.

Ничего подобного, вдруг веско отвечает Петр Васильевич. Как психиатр и доктор наук сообщаю вам, что идиотия – это диагноз, тяжкое заболевание, крайняя форма шизофрении, несчастные люди.

А эти, интересуюсь, тогда кто такие?

Симулянты, уверенно сказал Петр Васильевич.

После того как взаимное доверие установилось, я спросил, где Петр Васильевич работает. В госпитале МВД, оказалось, отделением заведует. Я не забыл.

Ну вот, жалуюсь я, раз в жизни наблюдаешь картину счастливой любви, потом, как всегда, появляется государство это, лезет сапогами в душу, и всему конец. И Бахром сейчас поедет к себе в Таджикистан без права возвращения лет на пять, а Надька здесь останется, а она очень хорошая и от этого несчастная, я бы вообще… если бы не…

За собаками последи, сказал Петр Васильевич, пока я звоню. Очень, говорит, все вовремя, у нас как раз один тут аттестацию проходит, он раньше в миграционной службе работал. Сейчас мы его озадачим, и он отзовется, будь уверен, а то ведь психологическая экспертиза – дело такое, многогранное, можно в заключении написать «стрессоустойчив», а можно и другую формулировку подыскать, и до свидания тогда, очередные звездочки.

Телефон достал, в сторону отошел.

Минут через десять возвращается. Нормально, говорит, все. Очень они там, в Печатниках, извинялись, что не могут сами ему регистрацию сделать, это только в районном отделении оформляют. Вечером, как обычно, в семь выходим?

Не знаю уж, кому там Петр Васильевич звонил, но явно этот человек что-то такое про свою стрессоустойчивость знал и комиссии с участием Петра Васильевича побаивался всерьез. Бахрома через пару часов аж на казенной машине к нашему подъезду доставили.

Надька отрыдалась, заново накрасилась и поскакала со всеми бумажками в районное отделение регистрацию оформлять. Я тебя умоляю, говорит, пока меня не будет, посиди с ним, ну мало ли, ну вдруг что-то случится, ну пожалуйста, чтоб у меня сердце на месте было; там бутылка коньяка в серванте, найдешь.

Я к себе зашел. Погуляй, сказал, вечером с псом, пока я Бахрома охраняю, за него Надька целую бутылку коньяка выставила. Встретишь Петра Васильевича, скажи, что все в порядке, любящие сердца воссоединились и низко ему кланяются.

Не напивайтесь, говорит, там. Я мясо по-бургундски приготовила, вина купила, и у меня на тебя планы на вечер. А то ты молодец такой, и как-то это всё…

Не будем, отвечаю. Тем более что вот Бахром не пьет, и я, глядя на него, подумал, что, может, тоже стоит попробовать.

* * *

Эта шутка известна, по-моему, во всех редакциях мира – «Настоящий репортер должен быть слегка бездомен».