Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

И в таком цыганском образе жизни есть масса преимуществ: много чего видишь, мало за что отвечаешь, никому не подотчетен, на тебя даже бухгалтерия давно махнула рукой.

Но есть и один крупный недостаток: не можешь завести собаку. Не в том дело, что ее не с кем оставить. А в том, что ее не надо оставлять, с ней надо общаться. Иначе она тебя за человека считать не будет. В смысле – своего.

В принципе, в моем представлении рай выглядит так. Пес выгулян и накормлен. Коньяк еще остался. Телефон сел, зарядка потеряна. Интернет отключен за неуплату. Но телевизор работает, по нему показывают «Манчестер» – «Бавария» девяносто девятого года. Все живы. Собака в этой конструкции – очень важный элемент.

И вот когда кочевой быт сменился на оседлый, я решил: пора.

Выбрал породу – ирландский терьер. Спасибо писателям Джеку Лондону и Эриху Марии Ремарку – они в своих произведениях описали этих псов так, что выбора особого не оставили.

Начал искать щенка. И оказался в тупике: нету в столице Российской Федерации щенков ирландского терьера. Ни одного.

Хорошо, друзья подсказали: есть заводчица в Саратове, у нее как раз сука ощенилась.

Тащиться за восемьсот пятьдесят километров в Саратов мне было страшно неохота, но деваться некуда. Звоню.

Да, отвечает мне интеллигентный женский голос, есть помет.

Мы начинаем обсуждать сук и кобелей, их рост, вес, характеры и способы доставки из Саратова. Вдруг она останавливается и с изумлением спрашивает:

– Простите, вы же мне из Москвы звоните?

– Ну да.

– И что, в Москве нет щенков ирландских терьеров?

– А то что бы я вам стал звонить? Нету, ни одного.

Последовала совершенно шекспировская пауза, после которой она с искренним сочувствием сказала:

– Вот и я говорю – проклятое же место. Как вы там живете?

Приехал в результате пес. Не знаю, как там было у Джека Лондона и Эриха Марии Ремарка, но мой со временем стал двуязычным.

Первым делом мы с ним разучили команду «От стола!», и он ее выполнял свято. До тех пор, пока не случились события в Киеве в две тысячи четырнадцатом.

Я сидел ночами, смотрел репортажи с Майдана. Оторваться невозможно, хотя зрелище не динамичное: пять минут событий, потом час ничего не происходит. Но уйти спать все равно невозможно.

Пес проявляет солидарность – сидит рядом. Я таращусь в экран, он таращится на меня.

От скуки и чтобы не заснуть, решил его переучить. С тех пор и по сей день команда «От стола!» для него по-прежнему актуальна. Но «Банду геть!» – вот то, на что он отзывается без колебаний.

От всего этого – наблюдений за Майданом и одновременного привития двуязычия псу – образовался рассказ «Мои».

Мои

У меня со стороны отца было две бабушки. Лишняя бабушка образовалась оттого, что дедушка всю жизнь прожил вместе с двумя женщинами, каждая из которых родила ему по сыну. Один из которых потом стал моим отцом.

Наличие более многочисленных, чем у других людей, бабушек не производило на меня никакого впечатления. Дома это просто не обсуждалось: вот так обстоят дела, и никак иначе.

Отец рассказывал, что они с братом в детстве дрались во дворе, когда кто-то шутил над моими избыточными бабушками, их мамами. Но мне не пришлось, мы жили от них отдельно.

Поначалу я даже думал, что такое положение вещей таит в себе некие выгоды – например, лишний подарок на день рождения или на Новый год. Расчет оказался ошибочным: подарок вообще всегда был один – от обеих бабушек и дедушки, и неизменно скромный.

Они не жмотничали, просто считали аскетизм добродетелью. Со взглядами были люди.

Собственно, взгляды их и стали причиной появления такой странной семьи. Что это были за взгляды, я понял не сразу.

Поначалу собственное генеалогическое древо меня не занимало вообще. Как и всех, думаю.

Потом я выстроил теорию, согласно которой дедушка был невероятный мачо, «забивший» на моральные устои своего времени и мнение окружающих и заведший себе сразу двух бабушек.

Теория была лестная, но разбивалась о реальность: более тихого, неконфликтного и безропотного человека, чем дед, было еще поискать. Ни к чему он не стремился так, как к тому, чтобы его оставили в покое наедине с любимым Пушкиным. Конкурировать с Пушкиным мог только «Тарас Бульба» на украинском, который дед знал в совершенстве и очень любил.

Он родился в селе Кагальник, на самой границе Ростовской области и Украины. Местное население почти поголовно состояло из Шевелёвых, половина которых были евреями, другая половина – нет.

По квоте для евреев поступил в Санкт-Петербурге в университет, стал преподавателем русского языка и литературы. Всю жизнь отпахал в одной и той же окраинной московской школе.

Когда наконец я всерьез занялся историей предков и задал вопрос отцу, теория дедушки-мачо умерла окончательно. Дело, как выяснилось, было в бабушках.

Они оказались подругами детства, которое провели в городе Кременце в Западной Украине, тогдашней Восточной Польше. И дружили они так преданно, что дали друг другу клятву – никогда не разлучаться.

Когда отменили черту оседлости, они покинули Кременец, отправились в Москву, поступили в университет и стали врачами. Тут им попался дед, который обеим глянулся.

Но клятву никто не отменял.

Тогда они объяснили деду ситуацию и предложили план: живем втроем, каждой по ребенку, и все.

Предполагаю, что они неделю мешали деду читать Пушкина, излагая свои матримониальные планы, и он в конце концов согласился, чтобы они отвязались. Или просто любил обеих, тоже не исключено.

На протяжении следующих сорока лет никто деда от Пушкина не отвлекал.

Да, так о взглядах.

К советской власти в целом и к Иосифу Виссарионовичу Сталину в частности бабки и дед относились так, что сейчас адепты политкорректности их живьем бы съели за отсутствие эмпатии. Ненавидели.

Любили они то, чем напитались в юности – сначала в Кременце и Кагальнике, потом в предреволюционных Москве и Питере, – свободу. Во всех ее проявлениях, включая бытовые. Чтобы все стало не так, как раньше, не так, как в черте оседлости в частности и в этой вашей империи в целом.

Более страшного обвинения, чем «Это твои предрассудки», в их семье не было.

Но вообще, конечно, бабки нашли где родиться.

В начале мая и в конце июня я всегда думаю о том, что мне рассказывал отец. Они с его мамой, моей бабушкой, двадцать второго июня сорок первого оказались в этом самом Кременце. Родственников поехали проведать, потому что можно стало: за два года до этого Западная Украина из польской превратилась