Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

Но все эти темы: дети, здоровье, Путин – меркнут, конечно, перед главным.

Любовь.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел бы я, чтобы на меня смотрели так, как на этого. Который как сел на Рижской и как набрал номер, так и началось: «Солнце, я уехал в Питер… мне надо побыть одному… ты же знаешь, для меня это место силы… один, конечно, один… поброжу в белых ночах…»

Женщины в вагоне вслед ему глядели с сумрачной какой-то ненавистью, когда он сошел на Петровско-Разумовской. И мужчины тоже. Что радует.

На следующий день после этого козла даже бабища с будкой семь на восемь, которая подвалила на Трех вокзалах с предложением «девушки, сауна, отдохнуть», не вызвала раздражения. Вот она на таких, как этот, в жизни насмотрелась, наверное.

Не устал, говорю.

«Да? – неприязненно отозвалась бабища, – а выглядите плохо».

Могу ее понять. Хотя индустрию гостеприимства все-таки сложно нам будет развивать при таком искреннем и эмоциональном национальном характере.

Главное преимущество электричек перед другими видами транспорта – люди лицом друг к другу сидят, и близко, поэтому разговаривать можно доверительно.

Это так устроено, правда, только в старых советских электричках. В новых, немецкого производства, все по-другому, как в самолете: сиденья в ряд, личное пространство соблюдается неукоснительно, никто взглядом ни в кого не упирается.

Но звук, слава богу, никуда не делся. Он исходит от диалогов, но случаются и монологи, когда по телефону. Тут чемпионство принадлежит пока даме, которая села на Останкино и рассказывала невидимому собеседнику новости прошедшего дня до Фирсановки, это минут сорок пути. Я начал считать на Петровско-Разумовской, то есть, получается, где-то полчаса. За это время она пятьдесят восемь раз употребила слово «короче».

Я и сам в электричках иногда бываю абонентом. Так-то все в основном знакомые люди звонят, но иногда случаются неожиданности.

Раздался звонок.

«Игорь, – сказал расстроенный мужской голос, – ну что вы за люди? Бульдозер-то как вы сломали? Вот как, блядь?»

Я в новостниках начинал, мне любая свежая информация нравится. Тем более действительно интересно: как можно сломать бульдозер? Крепкая же вещь. Поэтому промолчал. Но дело оказалось хуже, чем можно было ожидать.

«И это ведь, блядь, не в первый раз».

Молчать дальше было бы бесчеловечно. Это, говорю, не Игорь, вы номером ошиблись. Разговор наш закончился на горестной ноте.

«Еще и не Игорь, блядь».

Электрички – это не просто транспорт, но место, где разные социальные группы могут не только познакомиться, а даже найти точки соприкосновения, чем черт не шутит.

Двое полицейских на соседней скамье решали кроссворд. Причем они честно не гуглили, мозги напрягали. Но на французском художнике-импрессионисте из четырех букв оказались в бедственном положении. А я считаю: все люди, всем надо помогать. Мане, говорю, попробуйте или Дега.

После того как Дега подошел, с меня стребовали автора романа «Овод» и столицу Парагвая.

Тут в вагоне появились контролеры. Я полез за билетом – и не могу найти. Во всех карманах роюсь – нету, черт его знает, куда засунул.

Контролеры делают стойку.

Один из полицейских поднял голову и с непередаваемым профессиональным выражением лица – смесь стальной непреклонности и снисходительной жалости к непосвященным – сказал: проходим, не задерживаемся, этот с нами, на следственный эксперимент везем.

Но любовь все-таки важнее.

Парень с девчонкой уселись напротив, держались за руки, молчали и непрерывно целовались. Сидевшая рядом со мной тетка учительского вида не выдержала и пробурчала, что нельзя же так, в конце концов, на глазах у людей-то. Бурчала негромко, но жестикулировала энергично.

Девчонка глаза на нее скосила, оторвалась от парня и отреагировала – прикоснулась кончиками пальцев к ушам, потом к губам и покрутила башкой.

Тут включился хахаль ее. Она, сообщил, глухонемая. Но нам, добавил, это не мешает, она по губам знает, что я ее люблю, и заржал. Потом повернулся к девушке и медленно повторил сказанное, старательно артикулируя. Та давай его целовать.

Тетка носом захлюпала, к окну отвернулась, потом в сумку полезла, пакет целлофановый достала. Чебуреки, говорит, возьмите, а то худющие оба, как два скелета, смотреть страшно.

Парень сказал: спасибо, но нам нельзя, веганы мы.

Они когда на Моссельмаше вышли, тетка с чебуреками этими ко мне пристала. Мне что, я взял, видно же: человеку надо как-то успокоиться.

Некоторые отъезжают от Трех вокзалов будущими мужем и женой. Начинают обсуждать важные подробности ближайших планов – покрой ее платья, марку лимузина, список приглашенных – и к Ховрино они уже не то что расстались, какое там, скажи спасибо, что не поубивали друг друга.

Надо бы, думаю, помочь людям, рассказать, что дальше с ними будет, если вот так продолжат друг другу мозг выносить.

Прошлой зимой мне такие попались. Все сорок семь минут от Москвы до Крюково она его пилила за то, что он на вечер купил бутылку водки и две пива.

Вот, говорила она – визгливо, размеренно, целеустремленно – опять все будет, как во вторник. Дальше шло подробное описание того, что произошло во вторник – ничего из ряда вон выходящего, кстати.

Мужик держался стоически, вообще не реагировал. Сломался он на фразе «Мама так расстроилась, когда про все это узнала…».

«Если бы я знал, что она так расстроится, – ответил он, – я бы на тебе не женился».

Я было собрался поделиться этой историей с обезумевшими женихом и невестой, но к Сходне они сами разобрались путем взаимных компромиссов. Она отказалась от шлейфа, он сказал: «Да и хер с ним, с этим мерсом».

Но самое яркое впечатление оставила, конечно, девушка, которая рассказывала подруге историю своих отношений. Начало – я ваще вся такая, а он ваще, и тут еще Машка-сука – мне показалось скучным, и я задремал. Я сам ваще весь такой же, мне чужого не надо. Проснулся к самой развязке и не пожалел: «И мы пошли отмечать развод и так набухались, что я забеременела».

Вот все говорят – надо валить, надо валить. И что скоро здесь все сгниет, рухнет и накроется, и мало не покажется никому.

И все я знаю про этот новый мир, про глобальную деревню, про то, что где вайфай, там и родина.

И помню разговор двух таксистов, услышанный на Сорок второй улице в Нью-Йорке. «Что за сучья жизнь? – спросил один у другого по-русски, – как ни проснешься, все понедельник».

Это все понятно, спорить не о чем.

И всюду ведь есть дети, любовь, разные социальные группы и даже свой Путин. Но. Не знаю, как объяснить, но «Мишка на Севере» всегда будет вкуснее тирамису.

Вот если бы Октябрьская железная дорога упиралась