Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

* * *

При всех неприятностях, которые влечет за собой безработица, есть в ней одно существенное преимущество – книги. В смысле – появляется время на их чтение.

А поскольку настоящее чтение – это перечитывание, я освежил в памяти некоторых авторов.

Главное, что я понял по результатам этого пробега: русская литература есть результат халявы.

Толстой стал писателем благодаря войне, Достоевский – тюрьме, Чехов – больнице. Им же все само в руки шло. И это только кажется, что Пушкину все досталось тяжким трудом. Да ладно. Денег нет, жена дура, друзей пересажали, руководство страны – сборище подонков. Идеальные, то есть, условия для творчества.

Вообще, писатели – главные бенефициары бесконечных антинародных режимов. Если бы не последние, в русской литературе остались бы в лучшем случае Пришвин и Бианки. Обличали бы климат.

Сейчас все тоже складывается неплохо. Непрерывные войны, тупая полицейщина, наглое воровство, уголовная эстетика, скотская покорность, лоялистское блядство. Да любой отечественный писатель должен с утра свечку в церкви ставить за то, что живет в такое богатое время.

Сатира в русской литературе есть. Чистого, незамутненного юмора нет. Неоткуда взяться. Невозможно представить себе «Трое в лодке» на русской почве. Потому что тогда один из участников путешествия должен зарубить двух других топором с целью самопознания. Или они собираются в путешествие, но, умученные совестью, отправляются вместо этого на какую-нибудь войну, а Монморанси сдают в конвойные войска. Или они вообще никуда не едут, а на протяжении всего повествования непрерывно обсуждают маршрут. И собаки у них никакой нет – она им только является в белой горячке и пересказывает своими словами поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

И набор сюжетов небогатый, разнятся только интерпретации.

Если бы «Муму» написал, скажем, Достоевский, утопились бы все действующие лица, чтобы узреть бога.

Если бы Толстой, возмущенное крестьянство утопило бы барыню.

У Чехова Муму выплывает, но не ведающий об этом Герасим вешается.

Читатели, кстати, под стать писателям, тоже особого удивления не вызывают. За одним исключением.

Я не задаю идиотских вопросов про литературные тексты сложнее «Колобка». Не выдвигаю вздорных претензий про «Капитал» Маркса, что уж говорить про Энгельса. Понимаю, что вся естественнонаучная мысль уложилась в Устав гарнизонной и караульной службы. А мировое художественное наследие – в картину «Ходоки у Ленина», которую они знают в пересказе и убеждены, что на ней изображены мужики, собравшиеся на блядки и зовущие с собой Ильича.

Но как люди, составляющие отечественное начальство, смогли получить высшее образование, не прочитав ни одной ленинской работы, – вот загадка. Там же про них все сказано и про их перспективы. Похоже, что эти персонажи вдохновляются «Ревизором». Там рейтинг главного героя до самого конца оставался очень высоким, и главное – ему удалось свинтить.

Потому что все дело в корнях. А корни – в фольклорных заветах.

Вот народная европейская сказка «Красная Шапочка». Вот ее героиня – дура, конечно, безалаберная. Но при этом она социализирована, выполняет общественно полезную функцию – тащит бабке пожрать.

Вот народный европейский волк. Он, да, подлец и негодяй, но действует в своей парадигме – логично и последовательно. И ждет его закономерный финал.

А вот народный отечественный эпос про волка, козу и капусту.

И это достоевщина какая-то, сплошная тайна и загадка, грозящая перерасти в трагедию. Зачем возить с одного берега на другой козу и капусту, понятно: одна молоко дает, из другой щи можно сварить. Но в чем логика таскания туда-сюда бессмысленного и беспощадного волка? Он на том берегу доиться, что ли, начнет?

Казалось бы, все просто: должны появиться охотники и удалить из этой истории хищную и совершенно нерентабельную паскуду, и тогда логистика выстраивается на раз, и все будут при молоке и щах.

Но нет, охотники заняты в другом фольклоре. Поэтому которое уже поколение несчастных отечественных детей бьется над этим экзистенциальным бредом с транспортировкой алогичного волка. Потом, когда вырастут, они не будут удивляться присутствию волка в неположенном месте: он же с ними с детства.

В то время как накормлены уже многие поколения народноевропейских бабушек.

Что имеем с таким фольклором?

Монархию разломали, диктатуру еле-еле пережили, социализм дальше развивать не стали, демократия тоже не покатила, пошли на второй круг.

Дело в корнях. Фольклор надо менять. С этим, боюсь, мы каши не сварим.

Когда я это понял, появился рассказ «Родные языки».

Родные языки

Когда вернут в паспорте графу «национальность» – а ждать, похоже, осталось недолго – я напишу «блуждающая».

Потому что с утра я, как правило, ощущаю себя глубоко русским человеком.

К обеду возникает желание побыть немцем и немного поработать, жаль, быстро проходит.

В связи с чем меня охватывает еврейская скорбь.

Которая лечится только ни на чем не основанной грузинской жизнерадостностью.

Главное – не смотреть новости, от которых постоянно чувствуешь себя чеченцем.

Этническая самоидентификация в конце дня зависит от того, какая книга попалась под руку. Очень люблю, когда это «Трое в лодке». Засыпаю фокстерьером.

Но утром все равно ощущение всегда такое, как будто накануне перебрал с Достоевским.

Это все-таки самый загадочный вопрос: кто ты?

Среди прорвы случайных обстоятельств, влияющих на этот выбор, самый надежный, мне кажется, маркер – язык. Какой родной – тот ты и есть. На каком, в смысле, ругаешься и мечтаешь.

Хотя капитан дальнего плавания Виктор Викторович Конецкий утверждал на основе своего большого опыта, что докеры всех портов мира ругаются исключительно на двух языках – русском и турецком, поскольку именно они позволяют наиболее полноценно унизить человеческое достоинство. С другой стороны, чем не национальность – докер? Завидная, по-моему, – денежная и двуязычная опять же.

Языки лишними не бывают, по себе знаю.

В детстве у меня была чертова уйма бабушек, родных и двоюродных, и теток. Всех вместе я их видел раз в год – девятого мая, на общесемейном обеде.

Биографии у них были заурядные. Кто-то на фронте был, кто-то в эвакуацию съездил, пара сидели. Дедушек при них не было, поубивали.

Теткам и бабкам было о чем поговорить, но всем другим темам они предпочитали одну – сколько масла надо класть в маковый рулет. Всю пачку или три четверти?

Так я выучил идиш.

Потому что, когда эти дебаты достигали апогея, тетки с бабками отказывались от русского языка, чтобы не смущать окружающих и спокойно высказать все, что они думают друг о друге. По-настоящему я увлекся языкознанием в тот раз, когда в разгар