Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

Я в кафе пошла, взяла сто пятьдесят, потому что на работе буфет есть, но там только коньяк дорогущий, а у меня денег кот наплакал, до зарплаты бы дожить.

И мало денег – это полбеды, скоро, думаю, их совсем не будет.

Меня с утра редактор позвал и говорит, что либо я начинаю работать качественно, либо давай до свидания. Сюжеты, сказал, нужны такие, чтобы люди радовались, чтобы у них на целый день настроение было хорошее, у тебя же утренний эфир, а ты таскаешь какой-то депресняк – то про собак бездомных, то про людей таких же. Короче, эта неделя – твой последний шанс.

Качественно… чтоб тебе пусто было… И это, конечно, не первый такой разговор. А где я возьму смешное-радостное, когда жизнь такая, а выдумывать я не умею? А выпереть меня – раз плюнуть, я же стажер, права птичьи.

Накатила, сижу, думаю: ладно, раз журналистика – это не мое, ничего не попишешь, пойду к Нинке-соседке в напарницы, у нее точка, мобильниками торгует и всякой приблудой к ним. Но обидно, конечно, ты не поверишь как – я же мечтала об этом еще в школе, все представляла себе, как я в кадре буду выглядеть где-нибудь на войне. И как я маме скажу, что меня погнали за бездарность?

Тут парень заходит. Садится за соседний столик. Видно, что не местный. Это трудно объяснить, но видно сразу. Мало того, сильно не местный. Пива взял и поесть чего-то. Я еще подумала: время два часа дня, а он уже начинает, местный, не местный – все одинаковые. Потом спохватилась: сама-то я, на минуточку, хороша, он-то про меня что должен подумать?

Вдруг он голову поднимает, смотрит на меня и говорит: что такая мрачная, случилось чего? Лицо у меня было, конечно, краше в гроб кладут… Нет, вру, на вы он, конечно, сначала заговорил.

А мне уже все равно, такое настроение, что могу и со стенкой поговорить.

Еще не случилось, отвечаю, но случится неизбежно. Всему виной моя искренняя боль за народ, профессиональная честность и всеобщий дебилизм. Ну и рассказываю.

Интересно, говорит, у вас там все устроено. А каких сюжетов-то они от вас хотят?

Духоподъемных, блин. Чтобы человек с утра посмотрел – и у него на весь день заряд бодрости и позитивное отношение к происходящему.

Еще, спрашивает, заказать вам?

Не, спасибо, мне хорош. Если я сейчас добавлю, то дальше пойду и сделаю репортаж о трудовом подвиге работников местного морга, чтобы все это уже закончилось поскорее к чертям собачьим и больше не мучиться.

Он-то пиво повторил. Помолчал, подумал и говорит – может, про меня сюжет сделать?

А вы, спрашиваю, какой представляете общественный интерес? Или ты уже, я сейчас не вспомню.

Никакого, отвечает. Глубоко личная история, но может пробудить в людях светлые чувства. Я в ваших Великих Луках случайно оказался. Я из Москвы, ездил в Михайловское. Потому что я филолог, пушкинист, и творчество великого русского поэта действует на меня умиротворяюще. А это то, что мне надо сейчас, потому что я поругался со своей девушкой, а у нее завтра день рождения, а она меня не прощает, вообще разговаривать не хочет, и вот я пытался с помощью отечественного литературно-исторического наследия залечить душевные раны, а на обратном пути оказался в вашем чудесном городе, где и продолжаю терзаться.

Если, говорю, я такой сюжет предложу, меня быстрее выгонят, чем за морг.

Нет, вы дослушайте, что я придумал. Вы меня снимаете, историю рассказываете, а потом мы идем вон хоть на центральную площадь, ловим там штук пять прохожих поколоритнее, и вы объясняете им задачу: надо человеку помочь в несчастье, всех дел-то – сказать в камеру: «Юля, с днем рождения! Прости, пожалуйста, Сергея, он тебя очень любит». На выходе получается сюжет про то, как добросердечные великолуковчане не прошли мимо чужой беды, и про любовь опять же. Что – не позитивно разве? По-моему, для утреннего эфира – самое то.

Бред, думаю, конечно, и сопли в сахаре, но что-то в этом есть. Про любовь опять же – это тетки одинокие любят, а кто еще утренний эфир смотрит-то? С другой стороны, чем я рискую? Работы на полчаса, еще час – смонтировать, и вообще, хуже, чем есть, уже не будет.

А тебе-то, спрашиваю, что за интерес?

Ну как, говорит, ты сюжет сделаешь про меня, я его ей в фейсбук кину в день рождения. Не хочешь разговаривать – смотри тогда, как я мучаюсь, что даже по телевизору про это показывают, и посторонние люди мне сопереживают. Вдруг поможет?

Я бы повелась, говорю, если честно.

Ну вот, всем получается выгода. Камера с собой?

Народ все-таки удивительный. Как близкому помочь – так их с собаками ищи, как посторонний кто-то – заради бога.

Правда, помощь действительно плевая. Сказал в камеру про Юлю с Сергеем и дальше пошел. Но никто не отказался, и с выражением так выступали, особенно во второй части. Понятно, он симпатичный парень, лицо интеллигентное, пушкинист же, а тут стоит грустный такой из-за Юли этой. Но люди все-таки добрые.

Короче, набрали мы персонажей – выбирай не хочу. Я, когда монтировала, оставила парня с девушкой, деда с внуком, студентов пять штук – эти хором исполняли, и бабку старую, она была самая трогательная. Выбросила, по сути, только тетку одну, которая намылилась прочитать Юлии лекцию про ценность человеческих отношений. Училка, зуб даю, сразу видно. Остальные получились брак по звуку, потому что ветер был сильный.

Слепила на две минуты сорок сюжет, потащила редактору. Вот, говорю, то, что вы хотели, – про природное добросердечие местного населения и его готовность отозваться на чужую боль. И позитивно, и духоподъемно.

Гонишь, говорит.

Сами смотрите.

И ушла.

Не успела до кабинета своего дойти – он звонит. Какая же, говорит, ты красава и умница, какой же ты сюжет сделала, чистый Голливуд, весь город обрыдается, и в стендапе ты просто хороша, волосы развеваются, вообще…

Хороша, думаю, потому что продолжать не стала, вот что значит сила воли.

Звоню маме – ты, сообщаю, родила новую звезду отечественной журналистики, тут все в восторге от моего сюжета, завтрашний эфир сейчас для него расчищают на радость коллегам.

Утром мы его с мамой посмотрели – посередине между новым рецептом оладий из кабачков и рекламой простатита, в смысле, средства от него. Ничего так получилось, гляжу, мама носом хлюпает. Ты, спрашиваю, за меня радуешься? Нет, говорит, за ребят переживаю. Отлично, раз маму проняло,