100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

России. Город был аккумулятором лучшей части потенциала нации. Те, кто приходил сюда, приносили в столицу вековые традиции народного быта, местной культуры, отношение к миру и людям.

И в то же время шел мощный встречный поток. Из всех стран Европы в Петербург съезжались в огромном количестве представители не только художественной элиты, военные и моряки, но и, как бы сейчас сказали, «представители массовых профессий»: учителя, лекари, ремесленники, купцы.

Петербург находился на стыке важнейших цивилизационных потоков и был предназначен играть роль своеобразного «котла», в котором эти потоки перемешивались и переплавлялись в «продукт», который мы не просто называем феноменом петербургской культуры, но и относим к числу самых выдающихся явлений мирового культурного процесса.

В жизни Петербурга, в его развитии выдающуюся роль всегда играли те, кого мы сегодня несколько свысока называем мигрантами. Приехавшие с разных концов страны и из разных уголков Европы представители самых различных этносов и религий, они строили этот город, сооружали в нем великолепные корабли и огромные заводы, возводили здания и ансамбли, навсегда включенные в разряд мировых архитектурных шедевров, создали и усовершенствовали первоклассные учебные заведения и культурные сокровищницы, формировали то, что мы привыкли с гордостью называть петербургским стилем. Город был с первого своего дня проникнут духом интернационализма, толерантности. Немецкая, Французская, Татарская и другие слободы, поселки, обжитые выходцами из разных местностей России, слободы, заселенные представителями определенной профессии, и тому подобное – такова была изначальная структура молодой столицы, существовавшей как город еще не в реальности, а в мечтах и снах его создателя и в архитектурных проектах.

Да, значительная часть населения переезжала сюда подневольно, по строгим царским указам, часто под конвоем. Но, приехав, люди начинали здесь трудиться, быстро ассимилируясь в этом новом для них мире и не пытаясь навязать ему свои взгляды и правила жизни.

А иностранцев привлекало сюда небывалое и недостижимое нигде больше в пределах «старушки Европы» ощущение простора, воздушности, внутренней свободы. Город строился «на чистом месте», по продуманной, четкой и системной программе, в соответствии с общим замыслом и планом – и это было его главным признаком, самым привлекательным и перспективным. И неповторимым в масштабах всей Европы. Пётр был очень озабочен тем, чтобы будущий город был заселен людьми умелыми и добрыми, настоящими профессионалами, обладающими чувством профессионального достоинства и гордости, людьми «пожиточными» (владеющими имуществом, пожитками). Личное расположение царя именно к людям такого сорта накладывало на город сильнейший отпечаток: здесь формировались замечательные профессиональные (например, корабелы) и культурные «гнезда», где выращивались и собирались «птенцы гнезда Петрова» – чаще всего именно «умельцы», настоящие мастера, истинная «соль» будущей России.

Выбрав западный, европейский вектор развития страны (при сохранении интереса к азиатским проблемам и влияниям), Пётр жестко и даже жестоко боролся против традиционного московского консерватизма, против политики самоизоляции от окружающего мира, против подозрительности и недоверия ко всем «инаким». Понимая, насколько Россия отстала от передовых европейских стран, что догнать их невозможно как без помощи с их стороны, так и без создания собственных национальных кадров, Пётр отлично осознавал, что решение грандиозных задач «вхождения в европейское пространство» сводится в конечном счете к реформам в области образования и культуры. Именно поэтому царь избирает генеральным направлением, главной перспективой, стратегической установкой для своей новой столицы вопросы культуры. Культура становится доминантной гранью всей программы развития Петербурга. Основой идеи развития этого города. К сожалению, мы и сейчас не очень задумываемся об этом и не очень четко представляем себе, в каком массиве культурных ценностей, задач и достижений лежит будущее нашего города.

Новый город не просто находился в зависимости от нового времени, выражал его. Обращенный в будущее, он не развивался стихийно, его программа рассчитывалась надолго вперед. Мне не хотелось бы упреков читателя в злоупотреблении суперсовременных терминов, но я глубоко убежден, что строительство Петербурга, его замысел и программу, динамику его развития можно смело назвать первым в истории России национальным проектом, успешно осуществленным для блага не только нашей страны, но и мира. Последнюю строку пушкинской поэмы «Полтава» о Петре Великом, воздвигнувшем «огромный памятник себе», я всегда воспринимал как выражение восторга перед русским народом, в истории которого создание Петербурга было одним из величайших подвигов.

В таком ключе «крещение» Петербурга воспринимается как факт более значительный, чем скромная, немноголюдная, проходившая как-то буднично (и к тому же в отсутствии Петра), очень кратко и сухо изложенная в немногочисленных документах церемония закладки крепости на Заячьем острове. Там была заложена только крепость, а состоявшееся ровно полтора месяца спустя «крещение» нового города означало его рождение.

На Городском острове

О! Прежде дебрь, се коль населена!

Мы град в тебе пристальный видим ныне!

В. Тредиаковский. 1752 год

Весной 1713 года Петербург вступил во второе десятилетие своей истории. От этого времени до нас дошло несколько отзывов о юном городе на Неве, принадлежащих приезжавшим сюда иностранцам. Анонимный автор «Описания Петербурга 1710 года», датский посланник Юст Юль, немец Вебер, швед Эренмальм, шотландский офицер Брюс – военные, дипломаты, публицисты. Их отзывы о городе как таковом далеки от восторга. Например, Вебер в феврале 1714 года записал: «Вместо воображаемого мною порядочного города, я нашел тогда кучу сдвинутых друг к другу селений, похожих на селения американских колоний…»

Но при этом нельзя не отметить общую тональность даже таких негативных оценок: их авторы – все без исключения – не могут, да и не пытаются скрыть своего удивления ни видом города, еще не получившего сложившегося образа, ни самим фактом появления такого города за столь короткое время на столь неудобном месте, как архипелаг островов, образованных дельтой реки – по воле одного человека.

«Непостижимо, – запишет 2 августа 1721 года в своем дневнике Фридрих-Вильгельм Берхгольц, – как царь, несмотря на трудную и продолжительную войну, мог в столь короткое время построить Петербург,… и так много увеселительных замков и дворцов, не говоря уже о каналах…»

Десятилетний Петербург уже был столицей огромной России, но еще не стал городом в полном смысле этого слова. Дворцы «изрядной», но лишенной изощренности архитектуры, отнюдь не поражавшие своими размерами, прекрасные сады соседствовали с небольшими деревянными избами традиционного для русской жилой архитектуры типа, с мазанковыми постройками, в которых располагались даже правительственные учреждения. Лишь 4 апреля 1714 года появился царский указ, строго предписывавший на Городском (Санкт-Петербургском острове – нынешней Петроградской стороне), на Адмиралтейском острове и на набережных строить не деревянные дома, а только мазанки и каменные здания.

Петербург был разбросанным по большой территории, деревянным, неблагоустроенным, очень пожароопасным. Да и тех, кого мы привыкли называть «коренным населением», здесь еще не появилось: все жители были пришлыми, «мигрантами»; одни приехали сюда по своей воле, ради интересов и успеха своего дела, своего