Беринг - Ольга Владимировна Погодина

Я решил руководить командой по возможности кротко и мягко, поскольку жесткость и строгость были бы при таких обстоятельствах совсем неуместными и не привели бы ни к каким результатам. Это было мне, между прочим, поставлено в вину некоторыми офицерами, которые говорили мне в лицо, что я, как командир, не соблюдаю регламентов и указов. Так, когда некоторые больные уже начали вставать и ходить самостоятельно, а иные еще только стали садиться, то они развлекались игрой в карты. Это обстоятельство и было поставлено мне в вину, как поступок, нарушающий приказ Ее Императорского Величества. (между прочим, это считалось серьезным нарушением и Стеллер в своем дневнике пишет об этом факте с негодованием. – О. П.) Мне, как командиру, надлежало, по их мнению, запретить игру в карты.

Я возразил на это, сказав, что когда издавался указ о запрещении карточной игры, то не имели при этом в виду наш пустынный остров, потому что он в то время еще не был открыт. Я с уверенностью утверждал, что если бы в то время можно было предвидеть наше нынешнее бедственное состояние, то, по всей вероятности, был бы установлен особый артикул, разрешающий всякие пристойные способы препровождения времени, и что этот артикул был бы введен в действие законным порядком. Я весьма далек от мысли запрещать команде игру в карты; наоборот, весьма доволен тем, что люди нашли какой-то способ развлечься, провести время и преодолеть тоску и уныние, в котором большинство из них находилось. Пока я командую отрядом, я намерен по своему усмотрению руководить им и в любое время готов дать отчет в своих действиях. После моей смерти (ибо я не надеялся в то время остаться в живых) пускай те, к кому перейдет командование, распоряжаются и командуют, как им заблагорассудится».

Все-таки удивительные существа люди – нашли же в чем упрекнуть!

Эпидемия цинги (что совершенно неудивительно, учитывая наступившую зиму и непонимание причин этой болезни) продолжалась. Весь ноябрь и декабрь люди провели в величайших страданиях. За это время умерло около тридцати человек, не считая тех, которые скончались во время плавания и были выброшены в море. Достойно удивления, что команда не погибла полностью, так как большинство были настолько обессилены, что лежали пластом, и к цинге добавлялись простудные заболевания – да и вообще все болезни, какие только возможны в этих нечеловеческих условиях.

Однако к началу января следующего, 1742 года некоторые из оставшихся в живых начали понемногу вставать и постепенно сумели самостоятельно передвигаться, а к концу месяца большинство людей уже могли покинуть свои койки, немного ходить и даже охотиться. Пища состояла главным образом из мяса морских бобров. Порции, приходившиеся на долю каждого, бывали иногда настолько малы, что приходилось есть все, включая внутренности; даже кишки не выбрасывались, а варились в пищу больным и съедались ими с громадным аппетитом.

К счастью, на берег выбросило тушу мертвого кита, уже подтухшую – несмотря на это, моряки долгое время питались ей, называя тушу своим «провиантским магазином». Китовое мясо разрезали на кусочки, долго кипятили и ели, когда не находилось привычного рациона – мяса морских бобров. Ваксель пишет, что оно «вначале тоже внушало всем большое отвращение, так как необычайно жестко и состоит почти целиком из сухожилий, напоминая по плотности кусок кожи. Приходилось его жевать, жевать и снова жевать без конца, пока оно, наконец, не становилось немного мягче и только затем можно было его проглатывать кусочками. Ржаную муку, которую каждый из нас получал в небольшом количестве каждый месяц, мы не могли использовать для печенья хлеба, а приготовляли из нее лепешки следующим образом: муку замешивали с небольшим количеством теплой воды в деревянной посудине, оставляли ее стоять два-три дня, пока тесто не начинало бурно бродить, то есть скисало. Затем несколько ложек теста клалось на сковородку и поджаривалось на китовом жире. Эти лепешки нам казались необыкновенно вкусными. Приходилось, однако, обходиться с ними экономно и не роскошничать, а рассчитывать свой запас так, чтобы дважды в день съедать понемногу.

Мне в особенности приходилось тяжелее, чем прочим, так как со мной был мой родной сын, мальчик двенадцати лет, служивший в то время волонтером; теперь он лейтенант российского флота, имя ему – Лоренц Ваксель. Ему, конечно, хотелось съедать такую же долю, как и мне; и мы с ним договорились, что тому из нас, кто за обедом получал три ложки этого теста, вечером доставалось всего две ложки».

Человек, который недоедает, мерзнет, а топлива на острове было еще меньше, чем еды. Чтобы собрать хоть немного плавника, приходилось проходить по берегу по две-три немецких мили[97]. Если кому-либо случалось найти плавник, он даже оставлял на этом месте знак, чтобы никто другой не присвоил его, так как люди жили в нескольких землянках и пытались «застолбить» находку для обогрева именно своего жилища. Тот, кому удавалось найти плавник, сразу бежал домой и криком извещал своих товарищей по землянке; те тотчас вооружались топорами и веревками и мчались (или ковыляли) на место. Каждый нарубал себе вязанку такой величины, какую только мог унести на спине, и тащил ее в свою землянку, невзирая на чины или заслуги.

Хотя на протяжении зимы сильных морозов и не случилось, все же островной климат подразумевает ветра, пробиравшие до костей. В сочетании с частым снегопадом, густыми туманами и сыростью от близости моря это приводило к тому, что паруса, из которых соорудили крыши землянок, быстро ветшали и не в состоянии были противостоять постоянным ветрам; они разлетались при первом же порыве ветра, а люди оставались лежать под открытым небом. В эти моменты те, кто обладал одеялом или шинелью, тот имел и дом, единственным возможным средством укрыться от непогоды было натянуть на себя что-нибудь, покрыть все тело с головы до ног и лежать неподвижно до момента окончания пурги, которая иногда продолжалась несколько дней. Когда же непогода кончалась, люди вставали, отряхивали снег со своих одеял и приводили в порядок свое жилище в ожидании следующей непогоды.

«Необходимо отметить при этом, – пишет Ваксель, – что, когда мы оказывались покрытыми снегом, мы совершенно переставали ощущать холод. Иногда ветер бывал так неистово силен, что один раз, например, некоторых из наших людей, которым пришлось выйти из землянок за естественной нуждой, несомненно унесло бы в море, если бы они не догадались броситься на землю, изо всех сил ухватиться за камни и другие находившиеся на земле предметы и остаться лежать, не двигаясь с места, до окончания шквала. Меня самого как-то раз перебросило ветром через крышу нашей землянки, которая