Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

как нас учили Русской Словесности, начиная со старших богатырей, приписывая им дохристианское происхождение. И теперь еще далеко не вошло в общее сознание недавнее и книжное происхождение былинной поэзии.

Москва же, а тем более домосковская Русь не была мужицким царством. Московское государство было государством городским и аристократическим, гостиным и боярским. При всей глубокой разнице между Московией Олеария и Гардариком исландских саг, Московия оставалась тем же Гардариком – страной градов. Города и монастыри сосредоточивали в себе всю культуру материальную и духовную, и даже вне городов господствовал не земледелец и не помещик, а промышленник. Только с постепенным раскрепощением и оседанием дворянства и с постепенным переносом центра экономической жизни с ледниковых суглинков на степной чернозем Россия делалась земледельческой – и мужицкой.

Вся русская допетровская культура насквозь церковна и сословна. Источником ее была Церковь, исполнителями частью та же Церковь, частью богатые классы, Московское, почти безвыездно жившее в Москве боярство, рассеянное между Москвой и большими провинциальными городами купечество; наконец, северные, сельские, но отнюдь не земледельческие, земские, но отнюдь не уравнительные, волости. Только на севере, который никогда не был земледельческим, который до XVI еще века был глубоко аристократичен и где уравнительная община введена административным порядком в XVIII и XIX веках, старая культура сохранилась у крестьян. Только там сохранились деревянные шатровые церкви, поются старины (к которым так глупо пристало пошлое Сахаровское словечко «былины») и слышатся старые знаменные распевы. Там же, где крестьянин есть и был на самом деле то, чем его представляли себе все наши нивеляторы и нигилисты от Екатерининских администраторов до нынешних эсеров и большевиков, там он своими силами только и произвел, что Толстовского Акима из Власти Тьмы. Культура невеликая.

По этому всему понятно, что древнерусское искусство «открыли» не славянофилы, а декаденты. И «открыли» потому, что не задавались историческими и патриотическими задачами, а имели «многогранный» и восприимчивый вкус, одинаково чуткий к строгой простоте Псковской звоннички и к деревянной фантастике семнадцати Кижских главок. Они же открыли и «ампир», и «украинское барокко», и, если бы, как о том мечтал Алексей Толстой, в составе нашей империи были и арапы (кроме придворных), открыли бы и Art Nègre. Грабарь, совершенно беспринципный эстет, и Муратов, идолопоклонник Рима, сделали для восстановления нашей связи с древнерусским искусством больше, чем все славянофилы, взятые вместе, просто потому, что у них не было предвзятого представления о «русской идее».

Почему же не произошло того же самого с древнерусской литературой? Причин тому две: одна лежит в нас, т. е. в современниках наших, другая в самой этой литературе. Чтобы «открыть» допетровскую литературу, нужно уметь ее читать и понимать, для этого мало энтузиазма и вкуса, а надо много знаний. Можно, не зная ничего о древнерусской культуре, объездить все погосты Сольвычегодского уезда и переснимать все деревянные церкви в них, тут нужен вкус и энергия. Другое дело без подготовки сесть за «Временник» Ивана Тимофеева. Тут надо быть филологом. А филологи народ особенный – русские филологи, специалисты по допетровской литературе, чистые люди науки и субъективных оценок боятся как огня. Их дело установить филиацию редакций, источники, изводы, воспроизвести с палеографической точностью, но подите спросите у академика Перетца о литературных достоинствах Симеона Полоцкого или Кирилла Транквилиона – он вам скажет, что это не его дело. Осуждать его за это не приходится, наоборот, мы должны быть ему искренно благодарны за его добросовестные и надежные работы, и вспомнив Иванова-Разумника, Венгерова и Пыпина, почесть себя счастливыми, что хоть в одной привилегированной области у нас есть исследователи, а не публицисты. Такая наука, как представляемая Ак. Перетцом, необходима. Но она не достаточна, если мы хотим почувствовать живую связь с нашей словесной стариной. Тут нужен энтузиазм, желание заразить читателя своим восхищением, как Грабарь и Муратов заразили нас Покровом на Нерли и Ферапонтовскими фресками Дионисия.

Но кроме этой, филологической, есть и другая причина: в допетровской Руси не было литературы, т. е. не то что совсем не было, но не было в том смысле, как у нас есть со времен Ломоносова, или как всегда была Иконопись и Зодчество. Не было литературы как особой, необходимой, автономной отрасли национальной культуры, со своей непрерывно развивающейся традицией, как особого русла, поглощающего в себе определенное количество культурных сил нации.

Книжное писание не было одним из признанных видов деятельности в древней Руси. Книжники были, но они читали и переписывали, а не писали. У русского книжника был большой фонд старых книг, и расширял он его только по мере нужды. Только строго необходимые вещи писались вновь – продолжались летописи, писались жития новоявленных угодников, обличались новые ереси, создавались каноны, тропари и стихиры.

Церкви новые строить было необходимо, так как старые горели и проваливались, и на новых местах открывались новые монастыри и новые приходы. Чин же богослужения был установлен и в существенных изменениях не нуждался. Вся художественная энергия наших предков уходила в Храмоздательство и в Иконопись.

Светская литература в виде романов и повестей существовала, но она стояла на низшей ступени культурной лестницы и, презираемая книжниками, могла скорей сравниться по своему социальному положению с Барковым и юнкерскими поэмами Лермонтова, чем даже с г-жей Лаппо-Данилевской или ген. Красновым.

Таким образом, литературное сочинительство сводилось к текущей историографии, жизнеописанию современных святых и полемике, политической или церковной. Даже проповедничество в столетие, предшествующее началу деятельности Аввакума, исчезло из церкви. Летописи и жития составляли постоянную основу писательства, полемика же и особые исторические повести вызывались только изредка особыми событиями. Для летописей и житий сложился особый стиль, пересаженный в Россию с Балкан митр. Киприаном и Епифанием Премудрым в начале XV века и доживший без перемен, с однообразной устойчивостью, до конца XVII, когда его сменил стиль новый, Киево-Могилянский. Эта письменность представляется до сих пор бесплодной и безжизненной пустыней, и кроме должностью к тому обязанных историков и филологов, никто еще не углублялся в этот Топезруфт пухлой и однообразной риторики. «Оазисы», как пишется на картах, и караванные пути неизвестны.

Другое дело – отдельные повести об особых событиях и литература полемическая. Тут много разнообразия, жизни и угловатостей. Тут и отголоски «Задонщины» и каких-то неизвестных слоев народной поэзии (в «Истории о Казанском Царстве» и у Катырева), и сильная, хотя и несколько лубочная риторика Палицына, и удивительная замысловатость Ивана Тимофеева, и непечатная брань Иосифа Волоцкого, и литовское модничанье Курбского, и великолепная ирония Царя Ивана Васильевича. Здесь все центробежно и хаотично. Своей традиции никакой не складывается. Каждый, берясь за перо не по привычке, а по нужде, должен по-своему считаться с общей словесной