Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

традицией, а если он не жмется к ней с рабской робостью (как напр. Хворостинин), отскакивает в совершенно непредвидимом направлении. Тут есть возможность, как у Царя Ивана, сблизиться со стихией разговорной речи («Послание к Заволжским Старцам») и с поэзией скоморохов и проявить свою собственную витиеватую оригинальность. Тут есть возможность явиться и Аввакуму.

2

Раскол был реформой, прежде чем стать расколом. Аввакум, Неронов, Вонифатьев были правщиками книг и обличителями господствующих настроений, восстановителями добрых и обличителями дурных вкоренившихся обычаев, прежде чем стали на защиту старого против исправлений и новшеств Никона. Они воскресили сто лет молчавшую церковную проповедь, они искоренили многогласие. Они не были, подобно Победоносцеву, студителями и гасителями, они не дрожали за нерушимость существующего, они строили новое по старым образцам. Они были полны горячего, отнюдь не Лаодикийского духа. Прежде чем страдать от правительства за старую веру, Аввакум и его товарищи страдали от косной толпы за новизны, в которых им старина слышалась, но которые казались возмутительно новыми их пастве. Прежде чем быть посаженным на цепь Никонианами, Аввакум был бит своими прихожанами в Юрьевце. Те, кто пошел за Аввакумом, не были косной толпой, не желавшей сдвинуться с места, а были наэлектризованы к сопротивлению беспокойными и страстными расколоучителями. В своих писаниях Аввакум так же смел и нов.

Аввакум как писатель стоит в почти непонятном одиночестве. Предшественников у него не было. Откуда эта смелая мысль так смешать, не сливая их, два языка: книжный славянский и живой Московский. В полемической литературе не было своей традиции, да и в ней нет ничего подобного. Книжная литература учила совсем другому. Не следует ли предположить, что именно из навыков, приобретенных в устной проповеди, и вышел столь «устно» и живо звучащий писанный язык Аввакума? Но самая мысль перенести приемы устной проповеди в письменность – мысль неожиданная в обстановке XVII в. и гениальная. Аввакум как расколоучитель окружен многими достойными сподвижниками. Как писатель он одинок; ни диакон Федор, ни старец Епифаний не приближаются к нему.

Русский, московский язык не принадлежал литературе. Писалось на нем много – все приказы только так и писали, язык московских актов чист, исключительно чист от славянизмов. Это пиршество для понимающего пуриста. Но он беден и ограничен. Он богат словами и терминами, но беден средствами выражения. Синтаксис его сводится к нескольким простым, постоянно повторяющимся формулам. Обращаясь к литературному писательству, дьяк забывал о своем приказном языке и начинал говорить на книжном, как Иван Тимофеев, книжностью своей перещеголявший всех книжников. Конечно, не у дьяков учился Аввакум живой русской речи.

Вся история русского литературного языка есть история синтеза между славянским книжным и московским живым. У Московских писателей московский элемент проникал почти исключительно как результат невежества, недостаточного знания славянского. Аввакум же пользуется им смело и сознательно, делает его основой своего стиля, гордится любовью к «своему русскому природному языку», и своим «просторечием» с большим презрением относясь к «виршам философским» и «красным словесам». Славянский элемент сводится к цитатам, прямым или полуцитатам, реминисценциям, настроенным на воспоминание о Писании. Такая организация речи именно свойственна проведнику – простой, доступный пастве язык, подкрепленный авторитетом цитат от писания.

О личности Аввакума говорилось много. Его негнущееся железное и страстное упорство, его несомненно глубоко христианская огненная, пламенная и такая ласковая любовь, его мужество, его смирение столь же несомненное, как и его страстная вражда, – известны. Житие в основных чертах тоже известно многим. Оно было даже перефразировано (невероятно глупо и бездарно) известным Мережковским. И добро бы один Мережковский, еще совсем недавно ту же операцию повторил Волошин, гораздо менее бездарно и ближе к духу Аввакума, но все-таки самая возможность таких перефразировок показывает, как мало чувствуется высокое достоинство Аввакума как стилиста. Разве бы кто-нибудь посмел перекладывать в свои стихи Невский Проспект или Вия? Мне известна только одна статья, посвященная Аввакуму как писателю, – работа В. Виноградова (сб. Русская Речь, СПб., 1922), добросовестная и интересная, но не вполне удовлетворительная, т. к. она избегает исторической перспективы и не ставит его в связь с окружавшей его книжной действительностью; но по крайней мере, Виноградов (как добрый формалист, тщательно избегающий оценок) implicite признает его за выдающегося стилиста. И к признанию этого, мне кажется, почва уже подготовлена.

Аввакум, конечно, не только стилист, сильнейшие места Жития действуют не одним стилем, а глубокой внутренней правдой и заразительным чувством. Таков эпизод с курочкой или самое, может быть, изумительное отдельное место, где упавшая от изнеможения, раздавленная другим упавшим мужиком протопопица спрашивает: «Долго ли муки сея, протопоп?» – и протопоп отвечает ей: «Марковна, до самыя смерти!»[117] Но как бы трогательны ни были эти места, и в них действие достигнуто верно угаданным выбором слов, слов, повторим еще раз, неизвестных ни одному перу до Аввакума. Здесь, в этих местах и других подобных (напр. таинственное явление не то ангела, не то человека в темнице)[118], эффект достигается именно крайней простотой и обыденностью слов и их сочетаний, отсутствием педали, отсутствием малейшего риторического нажима. Но, конечно, прежде всего Аввакум великий оратор. Многим памятно окончание длинного, целиком составленного из цитат введения к Житию, знаменитыми словами: «Аще аз протопоп Аввакум, верую, аще исповедую, с сим живу и умираю!» Слова эти неожиданно дают такую сильную концовку всему длинному рассужденью, что оно уже задним числом смыкается в один сильный медленно восходящий период и таким и остается в сознании. А после этих слов – пауза и эпическое, житийное начало самого рассказа: «Рождение же мое в Нижегородских пределех за Кудьмою рекою, в селе Григорове» и т. д.

У Аввакума мы должны учиться, и он многому нас может научить, чему никто другой не научит. Книжный элемент Аввакума, конечно, устарел и не может быть возрожден без дурной стилизации. Но разговорное основание его языка не устарело, русский язык мало изменился с тех пор, и как раз меньше всего в самом низшем, фамильярном слое – непечатные слова Аввакум употреблял те же, что и теперь, – поэтому его писания так испещрены точками. Правда, язык, которым мы пишем, далеко ушел от Аввакумова и протух книжностью, дурной книжностью. Наш журнальный язык так же нуждается в чистке и в освежении, как язык эпигонов Епифания Премудрого нуждался в XVII в. И именно журнальный язык. Примеры Розанова и Болдырева[119] остались бесплодны.

Впрочем, я не хочу, чтобы меня поняли превратно, будто я хвалю Аввакума за то, что он умалил книжный и возвысил народный язык. Во-первых, слово «народный» тут ни при чем. Аввакум писал на языке своем, своего общества, т. е.