Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Именно этот «закон», очевидно, имеет наибольшее значение для действий с изображениями, обсуждаемых в этой главе. «Колдовские приемы, основанные на законе подобия, можно назвать гомеопатической или имитативной магией», – отмечает Фрэзер, и затем он приступает к своим замечательным страницам конкретных иллюстраций с таким вступлением:

Вероятно, наиболее привычным применением принципа «подобное производит подобное» являются предпринимавшиеся многими народами в разные эпохи попытки нанести вред врагу или погубить его путем нанесения увечий его изображению или уничтожению последнего в полной уверенности, что человек, против которого направлены эти магические действия, испытает при этом те же страдания или умрет.81

Вряд ли нам нужно напоминать себе, что невозможно вернуться к аподиктической уверенности, с которой Фрэзер говорит о «принципах мышления, на которых основана магия». Неудивительно, что его рассуждения о принципах магии в целом с тех пор были вытеснены многими другими исследованиями этого предмета, в первую очередь исследованиями Марселя Мосса. Но от идеи симпатии никогда полностью не отказывались, и «принципы мышления» Фрэзера, на которых основана магия, по-видимому, имеют по крайней мере некоторую приемлемую эмпирическую основу, хотя нам и не нужно возводить их в ранг «законов» или быть готовыми принять только два таких принципа. Это правда, что он начинает с априорного предположения об овеществленном понятии магии; но он не продолжает прямо утверждать, что образы, подобные тем, которые мы рассматривали, работали просто с помощью магии. Тонкое обсужение, которая следует за его вступлением, заслуживает нашего внимания, потому что оно остро и с пользой поднимает проблему объяснения.

Фрэзер признает, что «первобытный колдун знает магию только с ее практической стороны. Он никогда не подвергает анализу мыслительные процессы, на которых основываются его действия, никогда не размышляет над заключенными в них абстрактными принципами»; но стремление к объяснению толкает Фрэзера вперед: «обнаружить следы искаженной науки за видимостью неподдельного искусства является делом философа».82

Невозможно яснее обозначить систему координат. Мы можем не разделять ее, и все же мы тоже знаем, что не можем отказаться от анализа только потому, что люди, которые создавали изображения, ожидали, что они сработают, и видели, как они это делают, практически никогда не формулировали абстрактных принципов, лежащих в основе их действий. Конечно, не только первобытные люди или колдуны действуют столь «неартикулированно». И мы рассуждаем дальше не просто ради того, чтобы пофилософствовать. Мы сталкиваемся с большим количеством свидетельств о работе изображений. Очевидно, что они в том или ином смысле эффективны. Мы решили не утверждать, что они обладают магической силой; как же тогда нам описать способ, которым они работают? Дело не просто в том, чтобы облечь в слова то, что остается невысказанным людьми, наиболее тесно вовлеченными в практику. Это попытка установить адекватные термины, избегая, насколько это возможно, априорных предположений, для описания взаимосвязи между изображениями и людьми, которая задействована в функционировании обсуждаемых нами явлений.

Таким образом, не довольствуясь объяснением с помощью неотрефлексированного понятия магии, Фрэзер прибегает к тому, что он опять же рассматривает как фундаментальный процесс:

Если верен наш анализ магической логики, то два ее основных принципа оказываются просто двумя способами злоупотребления связью идей. Гомеопатическая магия основывается на связи идей по сходству; контагиозная магия основывается на связи идей по смежности. Ошибка гомеопатической магии заключается в том, что подобие вещей воспринимается как их идентичность. Контагиозная магия совершает другую ошибку: она исходит из того, что вещи, которые однажды находились в соприкосновении, пребывают в контакте постоянно. На практике оба вида магии часто сочетаются.83

С какой уверенностью Фрэзер ступает по этим тернистым тропам! Как просто, кажется, выявить эти «ошибки»! Теперь мы понимаем, почему он говорил об «искаженной науке за видимостью неподдельного [в оригинале «неполноценного» – Прим. ред.] искусства». Ее применение было основано «просто» на ошибочных выводах из ассоциации идей.

Но достаточна ли ассоциация идей для объяснения того, как верили в образы, используемые в юридическом контексте и в колдовстве, и видели их действенность? Разве это не просто рационализация философом того, что он твердо считает первобытными верованиями? Интеллектуалистское описание в категориях ошибок – можно сказать, одной большой ошибки – явно требует утвердительного ответа. Давайте посмотрим, сможем ли мы действовать более точно, проанализировав представленные в этой главе западные примеры, которые можно использовать в дополнение к множеству примеров, приведенных Фрэзером.

Необходимо попытаться действовать, не прибегая к понятиям симпатии или магического воздействия, не низводя действующий образ до статуса символа, не прибегая к какой-либо теории идентификации и не предполагая, что вера в эффективность основывается на какой-то эпистемологической ошибке. Наши примеры – как изображения для диффамации, так и изображения в контексте колдовства – и «первобытные» или «традиционные» примеры, приведенные Фрэзером и другими, предполагают способ анализа и набор выводов, которые, по-видимому, имеют более правдоподобную когнитивную основу, чем априорные объяснения, предлагавшиеся до сих пор.

VI

Когда позорное изображение порочат, пачкают или иным образом оскорбляют, когда восковое или глиняное изображение протыкают, сжигают или закапывают, жертва страдает или считается, что она страдает. Это совершенно ясно. Если мы говорим, что он страдает из-за симпатической связи между знаком и означаемым, то мы должны постулировать, что имеет место магическое воздействие, что образ способен действовать издалека. Но нет достаточных доказательств того, что именно так воспринимались эти изображения. Обычно считается, что эффективность наступает более или менее мгновенно. Конечно, мы не всегда верим в присутствие репрезентируемого, поскольку вполне может вмешаться эстетическая дифференциация. Но в случае с изображениями, рассматриваемыми в этой главе, процедуры создания и воздействия на них неизбежно основаны на усилиях по обеспечению присутствия и жизни. Именно по этой причине способ создания изображения имеет значение и не является вопросом просто символического конституирования.

В своей важном критическом выпаде против двух фрэзеровских форм симпатической магии – гомеопатической и контагиозной – Джон Скорупски утверждает, что эффективность образа зависит исключительно от его символической связи с тем, что он репрезентирует. В этом отношении наша позиция совпадает с позицией Нельсона Гудмана о сходстве. Признавая, что, по-видимому, важно, чтобы изображение было изображением врага, Скорупски продолжает утверждать, что

именно символическая связь между изображением и личностью имеет непосредственное отношение к делу, а сходство лишь постольку, поскольку оно способствует выполнению функции символа: созданию реального объекта, на который можно воздействовать. Ибо, если считать, что эффективность ритуала зависит просто от сходства, то почему бы обряду не оказывать