Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Несмотря на замечание в скобках, ответ на вопрос Скорупски очевиден: обряд не затрагивает другого человека, на которого изображение похоже в равной степени, именно потому, что не может быть и речи о том, чтобы оно столь же походило на кого-либо другого. В каждом случае предпринимаются более или менее продуманные шаги для обеспечения того, чтобы образ принадлежал именно жертве и никому другому. Именно поэтому изображениям всегда присваиваются четкие имена или подписи. Но разве это само по себе не подкрепляет следующий этап аргументации Скорупски, в котором он утверждает, что «хотя и может существовать некоторая внутренняя релевантность, связывающая магический предмет с целевым объектом, в этом нет необходимости: единственное, что важно, – это то, что он должен восприниматься как репрезентирующий его»?85 Это утверждение полностью опровергается постоянными усилиями по обеспечению того, чтобы изображение действительно представляло жертву, а не просто воспринималось как ее символ.

Ничто из множества известных примеров позорных и колдовских не подтверждает подобные взгляды, которые Скорупски развивает следующим образом:

Хотя символ часто может обладать некоторым естественным соответствием, которое соотносит его с репрезентируемым объектом, эта характеристика не является определяющей для его семантического статуса как символа: для этого важно просто то, что он воспринимается как обозначение объекта… Существует множество оснований, по которым один объект может быть выбран в качестве подходящего символа другого… но также верно и то, что для связи символа и его объекта вообще не требуется никаких оснований в виде соответствия.86

Все факты свидетельствуют об обратном. Конечно, можно возразить, что все зависит от того, что понимается под «соответствием». Можно спросить: соответствием в чьих глазах? В любом случае, совершенно не ясно, как «естественность» определяет «соответствием»; но если и есть один вывод, который можно сделать из всех собранных нами случаев, то он заключается в том, что соответствие, а часто и антропоморфное соответствие, – это именно то, что является конститутивным для семантического статуса эффективных изображений, которые подпадают под тему этой главы.

Кроме того, возникающее сходство не является «вполне условным», как утверждал Марсель Мосс:

Единственное, что есть общего у изображения и жертвы, – это условность, которая связывает их обоих. Изображение, кукла или рисунок – это очень схематичное изображение, плохо выполненная идеограмма. Любое сходство носит чисто теоретический или абстрактный характер.87

И снова теоретика вводит в заблуждение некритичный постулат о схематизации; ибо что мы имеем в виду, когда называем изображение «схематичным»? Имеем ли мы в виду, что способ репрезентации кажется нам «схематичным», или что для изображения различных элементов фигуры используются те или иные формы сокращенных схем? Не может быть никаких возражений против использования схем в последнем смысле; но аргумент Мосса – и mutatis mutandis Скорупски – подразумевает очевидную схематизацию в первом смысле. Условные схемы условны в том смысле, что они могут использоваться для индивидуализации представлений, но они не просто условны в том смысле, что, по мнению Мосса, любое сходство является чисто теоретическим или абстрактным, или в понимании их статуса у Скорупски как условно взятых символов. Дело в том, что каждый индивид и каждая группа, создающие изображение, стремятся именно к тому, чтобы избежать схематичности, каким бы идеограмматически слабым данное изображение нам ни казалась. Образ конкретизируется стратегическими способами, даже если сам способ конкретизации и индивидуализации иногда можно назвать схематичным. Чтобы изображение походило на того человека, на которого мы хотим воздействовать, мы должны индивидуализировать его; и мы следим за тем, чтобы не происходило нивелирования путем схематизации. Нельзя допустить никакую возможность путаницы с другим человеком. Короче говоря, называть любое из рассмотренных нами изображений условными символами – значит упускать из виду то пристальное внимание, которое во всех случаях уделяется их внешнему виду.

Когда мы видим похожее изображение, мы сопоставляем его с живым прототипом, который оно представляет, если только (как я уже предполагал) не возникает эстетическая дифференциация посредством внимания и абстракции. Эта склонность к сопоставлению не возникает в результате какого-то магического процесса. Это часть когнитивных механизмов, и именно она лежит в основе веры в действенность «магических» образов. Осознавая растущую тенденцию к абстрагированию и дифференциации, создатели дискредитирующих или магических изображений поощряют сопоставление и стремятся упредить переход к дифференциации. Они не только используют волосы и ногти живых существ; часто настаивают на том, чтобы изображения были выполнены по совершенно особым правилам, чтобы они работали должным образом, или были изготовлены из определенных материалов, чтобы они работали более эффективно.

Это не только вопрос традиционного использования соответствующих ритуалов; это основано на наших эмпирических знаниях о том, как все устроено. Нам не нужно прибегать к понятию магии, чтобы объяснить эффективность изображений, созданных в соответствии с правилами. Категории, которые нам требуются, не являются априорными представлениями о том, как все работает. Они должны распознаваться из личного опыта; и немного воображения – это все, что требуется, чтобы дать ключ к пониманию эффективности посрамляющих и других «магически» действующих образов. Нам нужно, так сказать, включиться в феноменологический поиск социально детерминированных параметров когнитивных процессов. Все, что мы производим, должно быть сделано правильно, чтобы оно работало должным образом. Если образец, который мы воспроизводим, работает, то воспроизведение должно осуществляться в соответствии с аналогичным набором правил. Точно так же, как копия машины будет работать, если мы точно воспроизведем ее саму и ее параметры, так и точное воспроизведение изображения должно быть работоспособным в аналогичном, но иногда уменьшенном или ослабленном масштабе. Нет необходимости в дальнейших объяснениях с помощью магии. Точно так же мы можем наделять жизнью копии живых существ, при условии, что мы придерживаемся соответствующих требований и совершаем акт – скажем, освящения или крещения, – который может одушевить их.

Таким образом, когда в нашем распоряжении имеется изображение живого существа, в нашем распоряжении оказывается и само это существо, и мы можем воздействовать на этого человека более или менее по своему усмотрению. Если мы хотим воздействовать на определенные части этого существа, то мы должны быть уверены, что затрагиваем – или поражаем – именно соответствующую часть, как ясно из многочисленных документов, касающихся использования изображений ведьмами и колдунами. Изображение не будет иметь силы, если оно не отождествляется конкретно с третьей стороной; в противном случае мы не сможем получить этого человека в свое распоряжение. Но мы не можем говорить о том, что изображение служит простым символом третьей стороны. Оно становится третьей стороной – пусть временно и очень