Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Хрестоматийный случай, и наши симпатии всецело на стороне женщины, которая была приговорена (к счастью, заочно, так как сбежала) к сожжению на костре. Сфабрикованный характер обвинения, как и во многих других случаях колдовства, кажется достаточно очевидным. Это становится еще более очевидным в заключительной части документа, где Катерина обвиняется в том, что получала от Паоло подарки, в позоре семьи и в «беспорядках, суматохе и скандале», которые, по-видимому, особенно распространились среди родственников Паоло.73 Но в нашу задачу не входит оценивать правдивость свидетельских показаний; мы должны рассмотреть роль изображения в событиях, описанных в подобных показаниях.

Ряд других случаев подтверждает такое использование изображений. Обвинение, поданное в суд Куртре в 1472 году, упоминает необычный (но не беспрецедентный) тип изображений:

Некий священник [из Турне] хотел соблазнить молодую девушку. Чтобы достичь своей цели, он крестил изображение, нарисованное мелом на плитке, используя форму крещения и окропляя его святой водой во имя молодой девушки. Затем он таким же образом крестил восковое изображение, а затем произносил заклинания и вызывал бесов, используя неизвестные имена, которые он записал на листке бумаги. Более подробно они изложены в некой книге, выдержки из которой он записал сам на листке бумаги.74

Вместе с ним был обвинен его сообщник по имени Эгидий, поскольку именно он консультировал по поводу крещения изображений и давал инструкции как по их изготовлению, так и по освящению в соответствии с инструкциями, изложенными в каких-то книгах, которые, как утверждается, содержат dampnatas scientias[149]. Этот случай почти не отличается от случая Сарапаммона из Антиноуполиса.

Большинство из этих примеров магии изображений и позорных образов относятся к XIV веку. Это действительно период, особенно в Центральной Европе и Италии, заметного расширения функций изображений в целом; но не следует забывать, что великим периодом executiones in effigie, особенно в Северной и Западной Европе, были XVI и XVII века, а судебные процессы над колдовством с применением изображений приобрели массовый характер в Англии с конца XVI по конец XVII веков. Конечно, все это были периоды, когда вокруг статуса изображения шли особенные баталии. В XIV веке выкристаллизовалась критика все более широкого использования изображений в церквях и общественных местах; в XVI и XVII веках критика привела к иконоборчеству. Поэтому неудивительно, что унизительное и незаконное использование образов достигло такого распространения, или что его так тщательно выявляли и регистрировали. Тем не менее периоды, на которых я решил остановиться подробнее, всего лишь особенно ярко подчеркивают и выставляют на аналитическое обозрение практики, распространенные гораздо шире, чем можно предположить по ограниченному кругу представленных здесь примеров. Как же тогда объяснить изображения, которые, как считается, обладают способностью воздействовать на тех, кого они изображают, – будь то причинение физического вреда людям или просто их посрамление?

V

Обсуждения использования изображений в контексте колдовства («магия изображений», как ее всегда называют) очень часто сопровождались ссылками на юридическое использование изображений в целях посрамления и унижения. И снова именно Вольфганг Брюкнер наиболее строго настаивал на фундаментальных различиях между этими формами использования. В самый центр, «сокровенный нерв» практик, связанных с истязаниями и казнями судебных изображений, он помещает «момент дискредитации».75 Он подчеркивает этот момент в ущерб объяснениям через магию. Он настаивает, что эти практики нельзя рассматривать как «более позднюю рационализацию древних магических желаний и примитивных страхов» и не следует проводить никаких сравнений с практикой envoûtement. Он утверждает, что «магическая эффективность не зависит от репрезентативного статуса изображений, а скорее зависит от многих других компонентов традиционной магической системы».76

Все это может быть правдой, и, безусловно, важно, что наиболее эффективные случаи envoûtement имеют место именно в контексте ведьм, некромантов или кого-либо еще, кого считают магом. Но простое обращение к концепциям или структурам магии не очень помогает объяснить, почему такие образы должны быть эффективными и часто таковыми и являются. Брюкнер справедливо критиковал Шлоссера за то, что он включил флорентийские позорные изображения в категорию образов, которые, как считается, действуют на расстоянии (fernwirksam gedachteten Bildnisse[150] – подходящая немецкая фраза), поскольку их использование было основано на оспаривании, в частности, правового статуса изображаемого лица, а не на причинении ущерба на расстоянии.77 Со всем этим мы можем согласиться, но чего мы не можем упускать, так это одного убеждения, лежащего в основе всех описанных нами явлений: использование изображения определенным предписанным способом может так или иначе повлиять на человека, которого оно представляет. Уже давно признано, что это предположение и эта вера представляют собой острую проблему объяснения.

К тому времени, когда в 1928 году Киттредж написал свою обширную подборку материалов о колдовстве в Старой и Новой Англии, он мог начать свою главу «Магия образов и тому подобное» в таком величественном и авторитетном тоне:

Ни одно направление колдовства не дает более убедительных доказательств преемственности, чем магия образов, которая технически называется invultuacio или envoûtement. Начиная с отдаленных периодов истории Египта, Ассирии, Вавилонии и Индии, начиная с античных времен и стран, начиная со средневековья и так далее вплоть до наших дней, практика магии образов была и остается распространена во всем мире, как среди дикарей, так и среди цивилизованных людей. Это, конечно, зависит от доктрины симпатии.78

Даже когда Вюнш писал свою часто цитируемую статью об обнаружении статуэтки, ставшей столь важным ранним материальным свидетельством envoûtement, он воспринимал понятие симпатии как нечто очевидное: «У бесчисленных народов со времен первобытной культуры сохранилось представление о том, что изображение человека, чье имя присваивается изображению, связано с прототипом (originale) магическими узами симпатии, проводником которой служит таинственная сила личного имени, общего для обоих».79 Но что (оставляя в стороне упоминание «таинственных» сил и «первобытных» состояний) дает это овеществленное понятие симпатии, которое считается само собой разумеющимся? Очевидно, что требуется какое-то объяснение предполагаемой эффективности всех подобных образов; но, как видно только из этих двух цитат, объяснение на самом деле сводится просто к использованию совершенно необъясняемого понятия симпатии.

Это понятие получило наиболее убедительную формулировку в главе Фрэзера о симпатической магии в начале «Золотой ветви». Она начинается так:

Магическое мышление основывается на двух принципах. Первый из них гласит: подобное производит подобное или следствие похоже на свою причину. Согласно второму принципу, вещи, которые раз пришли в соприкосновение друг с другом, продолжают взаимодействовать на расстоянии после прекращения прямого контакта. Первый принцип может быть назван законом подобия, а второй – законом