Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

государства, а в раннем Средневековье как в Риме, так и на Севере – осквернения тела врага (как, например, в случае папы Стефана IV, который судил и затем утопил в Тибре эксгумированное тело своего непримиримого противника Формоза в 897 году).35 Но с реальными примерами executiones in effigie, когда фигура создается для более или менее институционализированной публичной казни, нужно подождать до конца средних веков.

В своем сложном и новаторском исследовании Брюкнер провел тонкие, но важные различия между широким спектром связанных примеров. Уточняя их историко-юридический контекст, он также воздержался от объединения их всех вместе под рубрикой магии. Затем он твердо отметил, что правовой институт изображения позора на фресках и документах датируется XIII – самое позднее, XVII веком, в то время как executio in effigie применялась только в случаях lèse majesté начиная с XVII века (а его происхождение, возможно, относится к XV веку).36 Оно почти всегда применялось только к умершим. Последнее наказание имело схожие формы в военных кодексах и наказаниях за дуэли вплоть до девятнадцатого века.37

Но наша цель не в том, чтобы классифицировать исторические примеры. Она скорее в том, чтобы оценить влияние на силу реакции всех наказаний, применяемых к изображениям. По этой причине необходимо сгруппировать репрезентативную выборку примеров, которые могут представлять собой различные правовые явления, но все они имеют общую черту – повешение и казнь реального изображения или эффигии. Так, например, известен случай с Meier[137] из Рийменама, который в 1490 году намеренно освободил из тюрьмы заключенного вора в Мехлине: затем от него потребовали, чтобы он сам за свой счет установил виселицу, на которую повесили портрет вора.38 Брюкнер почти наверняка прав, утверждая, что это не может рассматриваться как executio in effigie, а скорее как утверждение силы и авторитета местного Vierschaar[138], которые подорвал человек, позволивший вору выйти на свободу.39 Однако в настоящее время речь идет не только о классификации. Прежде всего, это вопрос о том, почему изображение вообще должно фигурировать в уголовном наказании за преступление? Давайте рассмотрим некоторые другие примеры уголовно-правовой практики, связанной с изображениями.

В 1575 году Пьер Эйро, первый из французских авторов, описывавших преступления и executio in effigie, писал, что «certes si on peult estre honoré par effigie, apposition et erection d'image: on peult bien aussi y recevoir de la pun it ion et de la honte»40[139]. Вряд ли возможна более меткая параллель между честью и наказанием. На самом простом уровне все подобные наказания можно рассматривать как исходящие из предположения – высказанного или нет, – что, если человека можно почтить с помощью изображения, то он также может быть обесчещен с его помощью. Это кажется достаточно ясным; зачем же тогда прибегать к крайности – сожжению или казни изображения? Почему законодатели не считали достаточным применять изображение для выражения антипатии, гнева или отвращения? Одна из причин, должно быть, заключается в том, что институционализированная executio in effigie посредством воссоздания утверждает силу правовых инструментов правосудия. Это означает социальную и наглядную демонстрацию правовых средств, имеющихся в распоряжении тех, кто издает и исполняет законы. В своем идеальном состоянии она ясно показывает роль официальной власти в преодолении личной неприязни или в контроле над ней. Это позволяет спонтанным индивидуальным чувствам уступить место институциализированным структурам и проявлениям контроля, хотя, конечно, это также можно рассматривать как направление или кристаллизацию широко распространенного чувства гнева. Но довольно часто это может быть и не так; это может быть попыткой власти придать форму несформировавшимся установкам или позволить людям сосредоточиться на них. Таким образом, в этом отношении executio in effigie является символическим утверждением. Она иллюстрирует вид наказания, которому подвергся бы негодяй, если бы он присутствовал при этом или был жив; или даже преувеличивает его. Тогда нас не должна озадачивать казнь изображения уже мертвого человека. Но если мы рассмотрим этот вопрос с точки зрения когнитивного восприятия таких форм наказания, то мы должны признать, что они также имеют эмоциональную составляющую. Давайте, рассматривая исторические примеры, будем внимательно относиться к тому, какие факторы, возможно, придется учитывать при оценке их эффективности.

Одна практика, о которой еще не упоминалось, должна рассматриваться как важная предпосылка публичной казни изображений: казнь и сожжение трупов преступников и еретиков гражданскими и церковными властями. Хотя она явно предшествует полномасштабному executio in effigie, она продолжается наряду с последним вплоть до XVIII века и даже позже. Как и в случае с погребальными церемониями, использование изображений и чучел заменяет использование реального тела; и мы можем постулировать те же требования сходства и присутствия (а не просто замены). Наказание мертвецов получило широкое распространение в XVI веке, широко обсуждалась в криминологических трактатах и часто использовалась инквизицией. Но уже к концу столетия начали высказываться сомнения по поводу его использования – во-первых, на том основании, что труп не должен подвергаться наказанию (его лучше повесить), а во-вторых, относительно того, следует ли его вообще использовать.41 Рост практики наказания и казни изображения нельзя полностью объяснить упадком прежней практики, но эту взаимосвязь не следует игнорировать. Фактически нам придется подождать до семнадцатого века, прежде чем станет возможным проследить значительно более широкий спектр случаев executio in effigie за crimen laesae majestatis[140], за ересь и за множество менее тяжких преступлений, включая дуэли.

Хотя Франциск I уже ввел наказание par figure[141] в военное законодательство, и Робер Этьенн был наказан таким образом после своего бегства из Женевы в 1551 году, Людовик XIII, Мазарини и Людовик XIV стали применять ее шире. Есть много зафиксированных примеров и из истории других стран Европы.42 Эта практика, по-видимому, встречается реже в Южной Европе, чем в Северной, хотя мы можем отметить использование портрета, «который все могли бы увидеть и узнать», при посмертной казни Маркантонио де Доминиса, бывшего архиепископа Спалато, который, приняв англиканство, а затем вернувшись в католическую церковь, в конце концов, был судим за ересь при Урбане VIII. (Он умер в 1624 году, не дождавшись завершения судебного процесса над ним.)43 Комментируя это и другие аналогичные события, Брюкнер заметил, что сожжение чучел отсутствующих (или умерших) людей не является – если придерживаться юридической терминологии – vera executio. В случаях отсутствия подозреваемого инквизиция не имела юридических полномочий подтверждать обвинение и, следовательно, не могла вынести полный приговор, который требовался бы, если бы дело было доказано. Таким образом, сожжение чучел светскими органами инквизиционных трибуналов следует рассматривать не как формальное приведение приговора в исполнение, а как «представление для народа».

Возможно, это действительно подходящее определение наказания,