Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

нечестивые заявления о христианской религии… Он был лишен наместничества, лишен всех регалий и почестей и подвергнут тем наказаниям, которые человеческие законы предписывают для еретиков и предателей.

Затем последовало заслуженное наказание:

Перед ступенями собора Святого Петра был сложен огромный костер из сухих дров. Поверх него они поместили изображение Сигизмондо, настолько точно передающее черты лица и одежду этого человека, что казалось, будто это он сам, а не изображение. Но чтобы никто не был введен в заблуждение, из уст статуи выходила надпись, гласящая: «Я – Сигизмондо Малатеста, сын Пандольфо, король предателей, опасный для Бога и людей, приговоренный к сожжению голосованием Святого сената». Эту надпись прочли многие. Затем, пока люди стояли рядом, к костру и изображению поднесли огонь, который сразу же вспыхнул. Таково было клеймо, поставленное Пием на нечестивом доме Малатесты.1

Ни в коем случае нельзя сказать, что этот отрывок остался незамеченным – особенно в свете репутации Пия как достаточно просвещенного и гуманистически настроенного папы, – но существует тенденция рассматривать это наказание как необычайно демонстративное возрождение практик, более распространенных в предыдущем столетии, или как некое магическое явление, более характерное для первобытных культур.2 Таким образом, предпринимались некоторые попытки классифицировать это событие, но тщательного анализа этой формы наказания не проводилось. Мы можем спросить себя, чего именно предполагалось этим достичь? Считалось ли, что Сигизмондо каким-то образом пострадает, если его статуя будет сожжена в его отсутствие; или это просто символическое действие, церемониально олицетворяющее публичное лишение его статуса и достоинства? И в чем смысл сожжения его изображения – а не какого-то менее похожего знака – и обеспечения идентификации по надписи, исходящей из его уст? Возникает искушение прибегнуть к понятию симпатии, чтобы объяснить, как сработало или должно было сработать наказание; или приписать его действие – предполагаемое или реальное – какой-либо концепции магии или суеверия.3 Сейчас нас должны интересовать два класса изображений (часто, но не всегда восковых): с одной стороны, используемые в судебном и публичном дискредитирующем контексте, а с другой – в более приватных контекстах колдовства.

В последнее время, а также периодически в прошлом, ученые усиленно отрицали какую-либо внутреннюю связь между этими классами. Некоторые идут еще дальше и настаивают на категориальных различиях внутри каждого из них. Основания для этого вполне рациональны – онтологические различия между классами и категориями. Но если их сопоставить, то действительно обнаруживаются конструктивные аналитические сходства с точки зрения функций, использования и реакции.

Разделение на классы также не является полностью произвольным. У одного класса есть достаточно четкие правовые и политические цели, у другого – более туманные мистические функции. Первое имеет широко публичное измерение, второе – в основном приватное. Первое открыто для достаточно беспристрастного расследования; второе было объектом подозрений и догадок на каждом этапе своей истории. От инквизиторов и ортодоксальных комментаторов, которые первыми стали изучать утверждения о магии изображений, до историков и антропологов, которые сейчас захватили эту область, авторы определяют мотивы и приписывают практики на основе слабых и гипотетических доказательств, часто разработанных ради криминалистического или экзегетического удобства. Первому классу уделялось меньше внимания, ко второму проявлялся чуть ли не бурный интерес. Но ни в том, ни в другом случае фактическое использование изображений и функция, которой они служили, не подвергались более тщательному анализу.4 В стремлении рассмотреть все подобные явления с точки зрения более широких исторических течений и потрясений был упущен самый их центр.

Допустим, мы позорим негодяя из нашей среды, выставляя его изображение. Иногда достаточно простого изображения, но чаще всего к нему прибавляют большие или меньшие признаки одиозности. Накажите отсутствующего негодяя, наказав его изображение среди нас; навлеките на него позор публичным обезображиванием, увечьем или повешением. В обоих случаях акты создания, демонстрации и обезображивания изображения могут быть спонтанными, или же они могут подпадать под действие установленных и официальных структур неодобрения и вынесения приговоров. Подавляющее большинство так называемых «образов позора» (лучше использовать итальянское immagini infamanti или немецкое Schandbilder) относится к этим двум основным группам. Официально санкционированное судебное использование таких изображений составляет основную массу подлинно задокументированных примеров; но необходимо также принимать во внимание спонтанную общественную практику, которая, с одной стороны, лежит в психологической основе юридической практики, а с другой – отражает ее. Взаимодействие между частным стремлением таким образом вызвать гнев общественности и официальным (а, следовательно, публичным) манипулированием личными чувствами усиливает эффективность всех подобных случаев.5

Случаи осквернения образов врагов общественного блага, описанные римскими историками, и разрушения статуй тех, кого посмертно объявили врагами государства, по праву подпадают под категорию иконоборчества; но их – как и все случаи проклятия памяти (damnatio memoriae) – следует иметь в виду, когда мы начинаем думать, чего, по мнению людей, они добиваются, наказывая изображение, и насколько, по их мнению, такое наказание может быть эффективным.6 Конечно, это может показаться не более чем спонтанным жестом гнева. Самого жеста может быть достаточно, чтобы утолить гнев, и, возможно, нет никаких дальнейших предположений об эффективности – но что такого есть в насилии над изображением, что позволяет или помогает затем утолить такой гнев? Этот вопрос не будет закрыт до тех пор, пока мы не рассмотрим иконоборчество в главе 14.

Использование образов позора в официально санкционированных законом рамках началось в Италии в конце XIII века. Дополнения к гражданским статутам Пармы 1255 года (утвержденные в 1261 году) содержат следующее:

Положение: постановлено, что любой, кто делает что-либо, противоречащее предыдущим [статутам], должен быть изображен на Палаццо Коммунале, коммуной и за счет коммуны; и что его имя и обвинение [против него] должны быть написаны под ним крупными буквами.7

Вот, in nuce, первое свидетельство сути наказания, которое вскоре стало действительно широко распространенным в Северной Италии. Двумя основными группами, которые наказывались таким образом, были лица, виновные в политических преступлениях (например, предательстве, мятеже, бандитизме), и те, чьи преступления носили более четко определенный гражданский характер: обычно это были финансовые нарушения, такие как банкротство и растрата. Судебная экспертиза проводила различие между infamia facti (или vulgaris, или popularis) и infamia iuris (legalis). Правовой целью в обоих случаях было лишение или оспаривание репутации и статуса, то есть privatio vel commaculatio famae[126].8 Люди, признанные виновными в преступлениях, предусмотренных законом, должны были изображаться на стенах видных общественных мест; там же обычно указывались их имена, положение в обществе и совершенное преступление. Возможно, чаще всего это наказание применялось к тем, кто бежал либо из-за своего политического предательства или мелкого правонарушения, либо с деньгами своих кредиторов.

Доказательства богаче