Борьба за любовь при дворе Валуа - Юрий Николаевич Лубченков

на ее половине двора. Ее фрейлины играли с ним как с куклой, наряжая в женское платье, опрыскивая духами, украшая драгоценностями. С тех пор у него останется привычка, не совсем характерная для мальчиков, – одеваться в плотно облегающие камзолы, носить кольца, ожерелья, серьги, пудриться и красить губы (так, слегка, без фанатизма, как полагается это делать почтенным матронам, следящим за своим внешним видом). Параллельно с этим он, как и положено принцу, волочился за юбками и даже имел славу «самого любезного из принцев, лучше всех сложенного и самого красивого в то время». Но первое впечатление о нем всегда было сшибающим с ног. Это испытали на себе поляки, когда выбрали его своим королем и увидели своего сюзерена в чем-то невероятно пышном и обтягивающем, с несколькими серьгами в каждом ухе (как потом будут ходить заслуженные пираты), завешенного всевозможной ювелиркой, разящего парфюмом, а не водкой, порохом и запахом костра или утомленного упражнениями рыцаря. А рядом была его обоеполая свита, выглядевшая также кричаще и непривычно. Слушающая с придыханием своего лидера и кумира, рассуждавшего чересчур вольно для польского, да, наверное, и для любого еворопейского двора того времени. В общем, ренессансный десант в замшелое средневековье.

Когда после смерти брата Карла мать призовет его на французский престол, он по пути из Польши проедет через Венецию, где эти странные его черты характера, предпочтения и привычки приобретут необходимую огранку. Вплоть до кардинально-физиологического уровня. Так что во Францию приедет уже окончательно сформировавшаяся личность с оригинальным для той эпохи и того места психотипом. Он спорадически одевался в женское платье, вспоминая счастливое детство, и принял титул Величества, который современники считали женским. Небезызвестный потомок поэт Ронсар напишет одному своему другу: «Не удивляйся, Бине, если ты видишь, что наша Франция… служит теперь посмешищем для народов и королей… При дворе только и разговору, что о Его Величестве: Оно пришло, Оно ушло, Оно было, Оно будет. Не значит ли это, что королевство обабилось?» На одно из Крещений его выход удостоился упоминаний известного гугенота Агриппы Д’Обинье: «Его выщипанный подбородок, его лицо, вымазанное румянами и белилами, его напудренная голова заставляли думать, что видишь не короля, а накрашенную женщину… Радуясь новому наряду, он весь день не снимал этого чудовищного костюма, настолько соответствовавшего его любовным вкусам, что каждый в первую минуту не мог решить – видит ли он короля-женщину, или мужчину-королеву».

Миньоны были ему под стать. Несмотря на свои физические кондиции и боевой и дуэльный опыт, они также эпатировали двор и страну, ощущая себя над обыденностью. Они все больше перенимали женские аксессуары, крой платья и манерность поведения у прекрасных дам и спокойно носили все это, как свое отличие, свою избранность от прочих. И вели себя как дамы, приятные во всех отношениях – вешались друг на друга и целовались друг с другом, вешались и на короля, который этому отнюдь не противился. Как вспоминают современники, «эти очаровательные милашки носили довольно длинные волосы, которые они постоянно завивали с помощью разных приспособлений. Из-под бархатных шапочек завитые локоны ниспадали на плечи, как это обыкновенно бывает у шлюх в борделе. Им также нравились полотняные рубашки с сильно накрахмаленными гофрированными, шириной в полфута, воротниками, так что их головы казались головой Иоанна Крестителя на блюде. И вся остальная их одежда была в том же духе».

Генрих III и его миньоны. Книжная иллюстрация

Переодевание зачастую становилось самоцелью, возможностью почувствовать себя живым, когда со сменой одежды менялись и императивы поведения, и казалось, что с тобой общается совсем иной человек, чем за несколько минут до этого. «В первый день масличной недели, – как пишет один хронист, – король и брат короля отправились вместе со всеми своими миньонами и фаворитами по улицам Парижа верхом и в масках, переодетые в купцов, священников, адвокатов и во всяких других лиц; они скакали, отпустив повода, опрокидывая одних и избивая других палками и жердями, особливо тех, кто были замаскированы, как и они, потому что король в этот день один желал иметь привилегию ездить по улицам в маске». И тут же, как у Ивана Грозного, когда от пиршественных столов все, одев рясы, уходили в храм на молитвы, согласно мемуаристам, «в воскресенье 5 апреля король был в процессии первым и держал зажженную свечу в руке во время выноса даров; он пожертвовал двадцать экю, с большим благоговением присутствовал при мессе и все время перебирал свои четки из мертвых голов, которые он с некоторого времени всегда носит на поясе, выслушал всю проповедь до конца и внешне исполнял все, что подобает истово верующему католику».

Проповедники публично порицали сознательно нарушающего религиозные нормы и обряды короля: «Я был осведомлен из достоверных источников, что вчера вечером, в день их процессии, вертела усердно работали для этих добрых кающихся, и, съевши жирного каплуна, они имели еще на постный ужин телячий хрящик, бывший для них наготове. О, нечестивые лицемеры! Вы издеваетесь над Богом под вашими маскарадными платьями, а для приличия носите бич самоистязания у пояса? Не там бы вам следовало его носить, а на спине и на плечах, и тогда это было бы вам по заслугам. Нет ни одного между вами, который не заслужил бы его вполне».

Словом, ситуация накалялась, но король и его окружение жили, как на счастливом острове, вокруг которого было бушующее море. Можно этот островок благоденствия назвать и оком тайфуна, котоый еще свое возьмет в ближайшее время. Казна истощалась не только на траты самого короля, но и на его окружение – миньоны и вроде бы фаворитки, которые также присутствовали для придания статике личных отношений короля к дамам вида движения, гребли как не в себя, лишь поощряемые в этом монархом. Генрих жаловался парламенту, запретившему вводить новые налоги, должные кануть в бездну пожеланий и капризов короля: «Я это знаю, господа, что я оскорбил Бога, я наложу на себя епитимью и поставлю двор на менее широкую ногу. Там, где у меня было два каплуна, будет один. Но как вы хотите, чтобы я вернулся к покрою платьев старого времени, как же мне тогда жить?» Содомия при двре начала тесно переплетаться с лесбиянством и перехлестывать стены дворцовых комплексов, уходя в народ, который с удовольствием подражал сюзерену в слабостях. Один из хронистов напишет, что «так же, как мужчины нашли способ обходиться без женщин, женщины научились обходиться без мужчин». Чрезмерная распущенность в сфере человеческих отношений незаметно трансформировалась и в такое же отношение к