«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Ладно, деточка? Вот увидишь, все будет хорошо, приеду к тебе, ясное мое солнышко, зимой, будь только здоровенькой. Поправляйся. Пойди обязательно к врачу. Чуешь, Люсек, меня очень мучают и беспокоят твои «печеночные» дела.

Солнышко, меня огорчило твое сердитое письмо и напрасные обвинения. Ведь живу только тобой, мыслями о тебе, а ты вдруг решила, что я от невнимательности и лени не написал тебе. Пишу тебе почти через день, открытки, письма, послал, верно, 6 или 8 телеграмм. Это Письменный, желчный молодой человек, позвонил в последнюю минуту, вечером накануне отъезда, а я в это время был в редакции на выпуске очередной главы.

Еду я месяца на полтора-два, после чего редактор снова меня вызовет в Москву. Еще раз прошу тебя, моя радость, не волноваться и не сушить себя ненужными беспокойствами. Все хорошо будет. И еще раз прошу тебя беречь свое здоровье, стать под наблюдение врача. И еще прошу тебя есть получше!

Люсенька, была здесь Сарра[559] – точно такая же, как раньше. Лиля Дмитриева здесь. Тома на фронте. Иван Федорович[560] тоже. От Фени[561] есть письма, бодрые и веселые, ей живется лучше, в октябре предполагает уехать оттуда, где была, деньги собирает на дорогу, мечтает о Москве. В последнем письме писал тебе о возвращении Жаткина[562] и что рассказывает он о Роскине, был с ним в плену вместе[563]. Получил письмо от папы очень тяжелое – ему плохо сердцем, после дизентерии совсем ослабел, пишет, что боится не выжить. Душа болит у меня за него. Служба предлагает ему выехать в Ряжск, я ему дал телеграмму, чтобы поехал, так как боюсь, что в Самарканде он не вынесет условий климата.

Получил письмо от Сёмы, много спрашивает о тебе.

Детонька, любимая моя, тяжело мне на душе от того, что немцы так быстро продвигаются на юге. Сегодня сообщили по радио, что Майкоп занят ими. А ведь Майкоп – это богатый нефтеносный район. Ох, проклятые немцы. Ох, союзнички наши английские… Женя и Вероничка попали там в самую кашу.

Имел телеграмму от Гали. Катюша в пионерском детском лагере, писал тебе, кажется, уже об этом. Тетя Лиза живет у нас, но не прописана, прописка у нее на Клариной квартире. Очевидно, через недельку она вообще уедет к Наде. В общем, все сие тебя не должно волновать.

Люсенька, солнышко мое хорошее, посылаю тебе несколько фотографий, сделанных во время поездки на Калининский фронт. Мне кажется очень удачной та, где снят рядом с Кривицким на диване[564]. Кривицкий этот очень умный малый, мы с ним съездили хорошо, он передовик, т. е. пишет передовые.

Родная моя, ты спрашиваешь о Федоре Марковиче. Я уже писал тебе, что расспрашивал всех, кто только знал о нем, но ничего определенного узнать не смог. Лифшиц говорил, что он осужден, а Гольцев, наоборот, сказал, что его восстановили в партии и послали на низовую работу, но толком не мог сказать, где, когда, куда и как. В общем, мне кажется, ясно одно, что неприятности у него были и есть, но, очевидно, не серьезные и не большие, во всяком случае, не такие большие, как я предполагал, сидя в Чистополе. Между прочим, Гольцев его страшно ругал. Но я ведь знаю, что весь Гольцев не стоит мизинца Левинского. Да, забываю – передай от меня привет Вале.

Детонька, Люсек, напоминаю тебе – если нужно будет тебе что-нибудь в «Красной звезде», пиши Соловейчику[565], он милый очень человек. Если понадобится что-нибудь в Союзе писателей – пиши Бахметьеву, он очень хорошо к тебе и ко мне относится. Да и вообще помни, что в Москве теперь я «популярная» личность, поэтому в случае каких-нибудь срочных надобностей, скажем, вдруг приехать тебе нужно будет срочно, можешь обращаться письмом в Моссовет, авось не откажут: Майорову или Пронину. Впрочем, тут и Союз может многим помочь. А если в «Кр〈асной〉 звезде» что-нибудь серьезное нужно будет, пиши Ортенбергу. Он человек отменно сухой и черствый, но, думаю, поможет, если нужно. Все это пишу на тот случай, если за время моего пребывания на фронте произойдет что-нибудь экстерное – с квартирой ли, либо со здоровьем чего случится. А лучше всего, конечно, ничего бы не приключалось неприятного. О пайках для жен фронтовиков сегодня поговорю в Союзе. Посылку сегодня Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 отнесет, а через пару дней и вторую.

Ну, моя любимая, родная девонька, крепко тебя целую, твои глаза милые, губы, руки.

Твой Вася.

17 августа 42 г.

Поцелуй Мишу и Федю. Привет всем знакомым.

Письмище вышло огромное, ты его читай по частям, и будет словно несколько писем сразу. Еще раз целую тебя, моя радость. Выполни все, что прошу тебя, – заботься о себе и сохраняй душевный покой.

128

Гроссман – Губер 19 августа 1942, [Москва]

19 августа

Люсенька, посылаю тебе с Зенкевичем 1000 руб. – остальные он побоялся взять, чтобы не украли. Сегодня переведу их телеграфом через Упр〈авление〉 авт〈орских〉 прав – получишь их, очевидно, через 6–7 дней.

За эти два дня еще 2 договора заключил, вернее, со мной заключили – киевская киностудия в Ашхабаде[566] на право экранизации и «Огонек» – на книжку в 3 печ〈атных〉 листа, сокращенное издание[567]. И там, и там даю твой адрес для перевода денег.

Солнышко мое, ты меня смертно огорчила: получил твое письмо, ты пишешь, что не могла пойти к врачу из-за отсутствия 50 р. Ну что ж это такое?! Ей-богу, как можно так! Ты в каждом письме пишешь, что мальчики плохо выглядят, а Федя даже кашлянул раз.

Помни, Люсенька, что ты выглядишь хуже мальчиков в тысячу пятьсот раз и что нужно поправлять прежде всего тебя. Люсенька, прошу тебя перед отъездом своим со всей серьезностью – заботься о своем здоровье, оно для меня важнее всего. Уезжаю с тяжелым сердцем, полный опасений, что ты по-прежнему сохнешь, а все силы кладешь на мальчиков.

Если хоть немножко любишь меня и если можешь задуматься над тем, до чего довела себя, – исполни мою просьбу и не пиши мне больше, что из-за отсутствия 50 р. ты не пошла к врачу.

Ах, Люся, как можно так.

Вчера вечером были у меня Жаткин, Твардовский, Кугель. Жаткин рассказывал страшные и горькие вещи.

Целую тебя, моя родная, крепко. Твой Вася.

Кугель просил тебе передать самый сердечный привет.

Передай мой теплый привет Гехту и Вере Мих〈айловне〉.

19 авг. 42 г.

129

Гроссман – Губер 20 августа [1942, Москва]

20 авг.

Милая моя Люсенька,

получила ли письмо, посланное с Санниковым? Вчера послал тебе с Зенкевичем большое письмо, вложил в него 2 фотографии (остальные, к сожалению, Шайхет не успел напечатать)