Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

— Вот и ладно, — сказал он уже себе.

Добровольский подлетел первым:

— Жадина. Мне мог отдать.

— Не мог. Ты бы еще думал.

— Иди ты.

Матч не успокаивался ни на секунду.

Это и было самое вкусное.

Никто не хотел выглядеть хуже. Но и ломать ради результата не собирались. Поэтому игра шла на честной скорости, на классе, на смелости.

Россия снова нашла момент.

На этот раз неожиданно выстрелил Олег Кузнецов. Эпизод начался вроде бы буднично: отбор, короткий розыгрыш, смещение мяча в центр. Звезды чуть подсели назад, ожидая навеса или передачи в полуфланг, а Кузнецов вдруг поднял голову и бахнул метров с тридцати.

Удар вышел злой, тяжелый, с подъемом и поздним падением.

Ван Брекелен среагировал поздно.

3:2.

— Наш Куман, — хохотнул Дан, пока защитники бежали поздравлять Кузнецова.

— Ты не зазнавайся, — бросил тот, усмехаясь. — Я тоже умею.

— Я и не спорю. Я рекламирую.

Но Европа — это Европа.

Итальянцы сотворили маленькое чудо на чистом взаимодействии. Мальдини пронесся по флангу так, будто его там не ждали, хотя ждали все. Отдал назад к линии штрафной на Джанини. Тот пробил не идеально, но умно. Дасаев парировал. И тут Виалли оказался первым на добивании.

3:3.

Трибуны уже почти не садились.

Первый тайм закончился на этом веселом, наглом, красивом счете. Футбол был ровно таким, о каком и договаривались в центре поля: без грязи, с выдумкой, со скоростью, с ударами, с мыслью.

А потом случилось то, что зрители поначалу вообще не поняли.

Команды не ушли, бурча и отдуваясь.

Они обнялись, поблагодарили трибуны и… начали выводить смену.

Сначала по стадиону прошел удивленный гул.

Потом — возгласы.

Потом — понимание.

На поле выходили молодые.

Будущее.

У звезд появились Бергкамп, Дешам, Десайи, Шукер, Просинечки, Заммер, Витечек и другие — те, кто уже чувствовался, уже звенел в воздухе европейского футбола, но еще не забрал все, что ему предстояло.

А у России вышла молодежка в своем золотом составе:

Кутепов — Лужный, Никифоров, Онопко, Асадов — Шалимов, Калитвинцев, Кадыров, Канчельскис — Касумов, Лемиш.

Дан, уже сидя на скамейке, смотрел на это с почти физическим удовольствием.

Вот за такое он и рвал жилы.

Не только ради себя.

Ради вот этой преемственности. Ради того, чтобы страна выдавала не одного чудака с мячом, а поток силы. Чтобы мир видел: это не случайность. Это система. Это новое время.

Молодежь не испортила праздник, а разогнала его заново.

Игра осталась столь же открытой, но стала еще дерзче. Больше вертикали, больше юной наглости, больше попыток решить момент не опытом, а свежестью.

У звезд первым забил Бергкамп — тонко, технично, после короткой комбинации и выхода в полупозицию.

Россия ответила Канчельскисом: рывок, смещение, удар — 4:4.

Потом Просинечки выдал свой фокус, почти танец с мячом, и сделал 5:4.

Касумов сравнял головой после подачи с фланга — как и положено большому центрфорварду, мощно и правильно.

Витечек снова вывел Европу вперед — 6:5, воспользовавшись суматохой после отскока.

И уже под занавес Никифоров, подключившись на стандарт, вколотил свой мяч — 6:6.

Стадион смотрел не просто матч.

Он смотрел сразу настоящее и будущее.

Европа и Россия.

Звезды и те, кто еще только станет звездами.

А где-то поверх этого всего — еще и фигура Дана, русского Джокера, который в восемнадцать лет уже выглядит не юным талантом, а отдельным центром гравитации.

После игры, когда адреналин чуть отступил, а журналисты налетели своей привычной стаей, он дал короткое интервью.

И, как обычно, все только запутал сильнее.

— Барселона? — спросили его.

Он улыбнулся:

— Нет, не Барселона. Но потом, наверное.

— Рим?

— Нет, не Рим. Но потом, наверное.

— Марсель? Монако? Париж? Мюнхен?

Он развел руками:

— Хорошие города. И везде, думаю, есть где яхту поставить. Мне жалко бросать такое чудо. И мои музы к ней уже привыкли.

Журналисты зависли.

Трибуны, услышав перевод, загудели.

Девчонки, стоявшие чуть в стороне, смеялись.

А Дан, довольный, как кот, который не только съел рыбу, но еще и дверь за собой красиво прикрыл, подумал, что день удался.

И на поле.

И вне его.

* * *

Со стадиона сбежали почти как контрабандисты счастья.

Не потому, что скрывались всерьез — просто если задержаться, начнется бесконечное: автографы, вопросы, взгляды, догадки, просьбы, любопытство. Дан к этому относился спокойно, но сегодня не хотел растворяться в чужом восторге до ночи. Слишком хороший день был, чтобы отдать его весь трибунам и прессе.

Попрощались быстро, тепло. Своим — короткие объятия, хлопки по плечам, реплики на ходу.

— Хорошо сыграли, — сказал Панчик.

— А то, — ответил Дан. — Мы ж воспитанные.

— Особенно ты, — усмехнулся Добровольский. — Интервьюер чертов.

— Это талант.

— Это диагноз.

— Игорек, не завидуй.

На том и разошлись.

А дальше — по традиции.

Рынок.

Ну а что. Если они где-то в южном городе и после футбола еще живы, значит, рынок обязателен. Это почти как вторая тренировка, только для глаз, рук, носа и кошелька.

Барселонский рынок встретил их жарой, гомоном, цветом и той честной средиземноморской яркостью, от которой у нормального человека быстро улучшается настроение. Фрукты лежали как натюрморты, но без музейной заносчивости — бери и ешь. Ткани висели так, будто спорили, кто ярче. Керамика, специи, платки, ремни, рубашки, шляпы, ножи, сумки, веера, овощи, сладости — глаза разбегались, а Маша с Наташей, кажется, внутренне уже танцевали.

— Только давайте без паники, — сказал Дан.

— Это ты кому? — спросила Оля.

— Себе. Потому что я вас знаю. Сейчас начнется: «ой, какая прелесть», «ой, а это еще лучше», «ой, Даня, ну посмотри».

— А ты не любишь, когда мы красивые? — невинно спросила Лена.

— Люблю. Я просто морально готовлюсь к финансовому подвигу.

— Поздно, — сказала Наташа. — Ты уже богатый.

Испания, конечно, сделала свое дело.

Рубашки нашлись такие, что на них хотелось смотреть отдельно от людей: светлые, цветастые, с легким южным безумием, как будто кто-то решил сшить одежду из солнца, фруктов и приморского безделья. Дан сперва пытался сохранять мужественную дистанцию, потом увидел бело-голубую рубашку для себя, потом еще одну — светлую с тонкой полосой, потом понял, что сопротивление бессмысленно.

— Все, — сказала Маша. — Наш капитан пал.

— Я не пал, — возразил он. — Я адаптируюсь к культурной среде.

— В рубашке с апельсинами? — уточнила