Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Теперь у этой чёртовой пустоты была вся наша перекличка от начала и до конца, обе половины, и его, и её. Твари могли разыграть нас перед нами же — сколько угодно раз, до полного сумасшествия, любым из двух голосов, с паузами ровно там, где мы сами их ставили. Идеальное кукольное представление. Жаль, зрителей вот-вот сожрут.

— Это ты говорил, — сказала Ариана. Утвердительно. От её шёпота веяло холодом склепа.

— Я. Сегодня ночью. Когда мы спускались в котловину и чёртов ветер глушил шаги.

— Больше не говори. Ничего.

— Поздно. — Я вглядывался в непроницаемую темноту, туда, где вспыхивали и гасли, как болотные гнилушки, тусклые жёлтые точки. Без спешки. Без суеты. — Они уже всё взяли. Берут всё, что мы скажем вслух, любую брошенную кость. Сказал один раз — и оно вернётся к тебе из темноты их зубастой пастью. Мы их сами кормим. Каждым словом. Каждым вдохом.

Я сжал свободную ладонь, покоящуюся на земле, и услышал, как под кожей неприятно хрустнули острые крупинки чёрного песка. Глухая, бессильная злость поднималась от живота к пересохшему горлу, горячая, вязкая и абсолютно бесполезная.

И тут мы упёрлись в глухую стену. Вдох уже не был паролем: они выучили вдох, украли его. Слово тоже пропало: «здесь» и «иду» стали общим достоянием, их уже нельзя было использовать, чтобы позвать своих. Голос вообще не годился как примета. Они носили наши голоса легко и свободно, как мы носим чужие куртки с чужого плеча. Чем теперь, в этом мраке, отличить живого напарника от пустого места, которое говорит твоим хрипом, дышит твоим надорванным лёгким и зовёт тебя словом, которое ты сам имел глупость обронить час назад?

Я начал лихорадочно перебирать в уме всё, что мы успели про них понять. Только то, что я видел сам. Держат дистанцию ровно, как по натянутой верёвке. Помнят до дюйма, докуда бьёт живой свет Арианы, и не суются за эту грань, предпочитая сидеть во мраке. Ждут куда терпеливее нас — у них впереди целая вечность безвременья, а у нас только пересохшие наполовину фляги и пара дней до того, как ноги окончательно откажут. Носят чужие голоса — слово в слово, с той же болью, с той же слабой надеждой.

Стоп. Слово в слово.

В голове что-то звонко щёлкнуло. Они носят то, что слышали. Только то, что слышали своими ушами, и только целиком, целым куском. Тот голос-ловушка в целине, на который мы едва не купились днём, кричал «здесь люди» одной и той же надтреснутой интонацией, ломаясь на одном и том же слоге. Он кричал так потому, что вырвал этот предсмертный вопль однажды у кого-то живого, аристократа или простолюдина, и с тех пор повторял его по кругу, как сломанную музыкальную шкатулку, ничего не прибавив и не убавив. Они не сочиняли. Они не отвечали на прямые вопросы. Они не составляли новые речи. Мёртвая вещь не скажет того, чего при ней никогда не говорили. У неё нет ума, чтобы связать слова воедино. Только эхо. Глупое, жадное, звериное эхо.

Я решил проверить эту догадку. Эта проверка стоила мне ещё одного слова, ещё одного куска моей личной жизни, отданного на съедение степи, но платить было нужно. В областях за любое знание платят плотью или душой, и лучше расплатиться словом, чем кишками на песке.

— Лоден, — сказал я негромко в темноту перед собой. Просто одно короткое слово.

Имя моего приюта. Слово, которого здесь, на чёрном песке, не звучало ни единого разу — ни от меня, ни от Сандры, вообще никогда за всю долгую дорогу от самых врат. Сказал — и стал считать нечастые сполохи бледных зарниц над мёртвым горизонтом.

Одна вспышка. Вторая. Степь его не вернула. Ни на третьей зарнице, ни на седьмой. «Здесь» приходило исправно, раз за разом, упрямо стучась в уши, издеваясь. «Иду» отзывалось следом — наше, вчерашнее, уже выученное до тошнотворного блеска. А свежее, новое слово ухнуло в темноту, как тяжёлый камень в чёрную стоячую воду, и легло там на дно. Они его взяли — я это чувствовал кожей, знал точно по тому, как качнулись жёлтые глаза во мраке, как замерли их хищные тени. Но вернуть это слово прямо сейчас они не могли: им требовалось время, чтобы переварить его, чтобы их мёртвые глотки научились складывать этот новый звук. «Здесь» они взяли днём, отдали нам только ночью. Мой «Лоден» они отдадут завтра.

Где-то за моей спиной, в бездонной темноте, лежал теперь мой приют. Я подарил им его. Место, где я вырос, ел пустую баланду, дрался до кровавых соплей за кусок дырявого одеяла. Название, которое я ненавидел всем нутром, с его вечным запахом гнилой капусты, мокрой овечьей шерсти и едкого щелока, с его ледяными каменными полами по утрам, от которых ломило ступни. Место, которое всё равно было моим, потому что ничего другого у меня в этой жизни не было.

Нам, сиротам, не давали фамилий. Сирота с фамилией — это всегда чья-то претензия на наследство, на чью-то память, на кусок земли в реальности. Нам давали только имя приюта в качестве довеска к кличке, чтобы отличать одного нищего Марка от другого такого же. Лоден — дом паршивый, так себе старт для карьеры сновидца, ублюдочное место, зато своё собственное. И завтра это имя произнесёт пустое зубастое место, сидящее в темноте, и, скорее всего, моим же хриплым, простуженным голосом.

Я скормил этим тварям единственное своё имя. Отдал кусок своего прошлого за тактику. Сделка стоила того, несомненно, но во рту после этого остался едкий привкус старой ржавой жести и чего-то такого горького, от чего хотелось выть на эти бледные мёртвые звёзды.

Я непроизвольно провёл языком по треснувшей нижней губе и сразу пожалел об этом: на губе оказалась соль, скрипучий песок и свежая, запекшаяся коркой кровь. Отличная плата за умную проверку. В самом Лодене за такую дерьмовую сделку с неизвестным мне бы ещё и по затылку тяжёлой палкой добавили надзиратели, чтобы в следующий раз думалось быстрее.

— Зачем ты это сделал? — тяжело спросила Ариана за спиной. Голос у неё всё-таки дрогнул, совсем чуть-чуть, на одном слове, но в этой мёртвой тишине это прозвучало как выстрел в упор. — Ты же сам минуту назад сказал. Каждое слово отдаём. Мы их кормим. Зачем ты дал им ещё?

— Чтобы знать