Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

защитный щит, не мягкое свечение. Это был короткий, злой, невероятно плотный выброс влево, по широкой дуге, похожий на взрыв пороха. Чёрный песок под этой полосой белого света мгновенно вспыхнул искрами и потёк, как расплавленное стекло, источая вонь палёной пыли.

Левая тройка тварей отпрянула так резко, словно их с размаху ударило тяжёлым бревном в грудь. Все три разом, абсолютно беззвучно, не издав ни единого писка боли, метнулись назад, прочь от слепящего, жгучего огня, кувыркаясь в песке. Их идеальный смертоносный заслон мгновенно распался на куски, проход к гряде снова открылся, оставив лишь дымящийся след.

Ариана охнула за моей спиной — коротко, жалко, сквозь стиснутые до крошева зубы. Она выгребла этот спасительный свет с самого дна себя, оттуда, где доставать было уже совершенно нечем, где осталась только сухая пустота, боль и отчаяние. Её свет теперь стоил в десятки раз дороже, чем тогда, в первой просторной котловине; каждый поднятый огонёк она теперь берегла как последнюю каплю собственной крови, а этот выбросила на бегу, щедро, одним махом, спасая нас всех от неминуемых зубов. Я не обернулся. Оборачиваться было категорически некогда, нельзя было терять набранный ритм, да и помочь я ей ничем не мог при всём желании.

— Бегом! Давай! — заорал я, уже внаглую таща спотыкающуюся Сандру на крутой подъём.

Огонь за нашей спиной сел и погас сразу же, с шипением уйдя в песок. Ариана его не держала — толкнула, как я просил, и тут же отпустила, иначе она просто не добежала бы, упала бы там, на песке, без сил, выгорев дотла. В вернувшейся слепой темноте, двигаясь исключительно по въевшейся в мозг памяти от последней вспышки, я полез на твёрдый камень, судорожно нащупывая опору скользким носком ботинка. Камень был холодным, безжалостным. Одна подошва ожидаемо ушла вниз, с мерзким скрипом соскользнув с гладкой породы, я со всего размаха ударился больным коленом о каменный выступ. В боку полыхнуло чистым белым пламенем без всякого маскарадного света — так, что в глазах на миг потемнело. Но я удержал Сандру левым локтем, не дал ей съехать обратно в чёрный песок, рывком, на одних жилах, подтянул на себя. Ариана сзади коротко, со свистом втянула воздух, подтягиваясь следом за мой ремень, и не спросила, цел ли я. Умная девочка. Совсем не время для жалости и светских бесед.

Колено под грубой штаниной тут же стало мокрым и липко-горячим. Не пролитой водой из фляги, разумеется. В этих проклятых Песках, если у тебя вдруг нашлось что-то мокрое и тёплое само по себе, радоваться слишком рано: вероятнее всего, это просто твоя собственная кровь. И её железный запах скоро почуют те, кто остался внизу.

Зарница. Короткий, беззвучный всплеск мертвого света в низком небе.

Мы были на камне. Тяжело дыша, скорчившись, держась друг за друга, кашляя от песка, но уже на твёрдом камне, шагах в десяти выше границы спасительного подножия. А все девять пар злобных жёлтых глаз остались там, далеко внизу.

Не отстали и не разбежались в страхе — просто встали как вкопанные. Все девять, выстроившись ровной, неестественно правильной линией ровно там, где сыпучий чёрный песок кончался и начинался монолитный камень гряды. Та самая левая тройка, которую Ариана жестоко отпугнула ожогом света, вернулась на эту невидимую черту и послушно, словно дрессированные псы, села рядом с остальными. И дальше, на крутой каменный подъём, не пошла.

* * *

— Стоп, — хрипло сказала Сандра. Она и так стояла на месте, тяжело опираясь на мои плечи, комкая куртку в кулаках, и судорожно ловя ртом сухой морозный воздух. — Они встали. Я больше не слышу их шагов по песку. Вообще не слышу.

— Вижу. — Я дышал так тяжело, словно только что пробежал десять миль с тяжёлым мешком угля на горбу. Бок скручивало болезненными, огненными спазмами, каждое неосторожное движение отдавалось режущей болью в трещине. Счёт в моей гудящей от усталости голове рассыпался окончательно: девять, девять — а сколько спасительных вспышек прошло, на каком шаге нашего безумного забега я сбился, я уже понятия не имел. Отпустил эту мысль за ненадобностью. Потом соберу, когда лёгкие перестанут гореть и плеваться кровью.

— Нет, Марк, ты не понял. — Она медленно повернула ко мне грязное, покрытое липкой пылью лицо, и выражение на нём было то самое, жутковатое, абсолютно пустое. Такое лицо у неё делалось всегда, когда глухая тишина вокруг становилась слишком объёмной, слишком большой, чтобы быть нормальной. — Они встали совсем. Они не на дистанции сидят, выжидая удобного момента, как делали весь день. Они во что-то упёрлись. Марк, они не идут за нами на этот чёртов камень.

Я сглотнул невероятно вязкую слюну, разодрав горло, и попятился на один неуверенный шаг. Вниз по крутому склону, к ним, к самой границе песка. Надо было проверить наверняка. Будь дело в нас, в нашем запахе пота и свежей крови или в нашем резком движении, они бы немедленно качнулись следом, за живым шагом, жадно сокращая дистанцию: всю прошлую ночь они только это и делали, шли как привязанные за нашей спиной, выматывая душу.

Но ни одна тварь не шевельнулась. Я сделал ещё один осторожный пробный шаг, боком, вдоль невидимой черты, не спускаясь с безопасного камня. Девять пар жёлтых глаз разом, как одно целое, повернулись за моим движением, внимательно наблюдая, но уродливые лапы их остались глубоко в песке. Дело было вообще не в нас. Дело было именно в этой ровной как по линейке черте, где сыпучий мёртвый песок сменялся древним, изрезанным ветрами камнем гряды.

Я стоял на каменном выступе, всего в трёх жалких шагах над ними. И впервые за всю эту адскую, выматывающую душу ночь между мной и этими голодными жёлтыми точками было нечто, что было твёрже простой темноты. То, что свет Арианы их жёг и слепил — это я уже знал точно на опыте: её удар в упор плавил песок в стекло, от живого огня они с визгом пятились, спасая шкуры. Но сейчас между нами не было никакого огня. Был только холодный мёртвый камень. И на него они категорически не шли. Как перед невидимой стеклянной стеной.

Только одна попробовала нарушить запрет. Девятая — та самая, голодная и дурная, что не прятала наглых глаз всю дорогу. Пока остальные восемь сидели неподвижными изваяниями, она осторожно подобралась к самой границе черты, вытянула шею и медленно поставила когтистую лапу на первый выступающий камень. Я увидел это в жутких деталях на очередном долгом свечении: её изломанная,