Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я понимал её. Понимал гораздо лучше, чем хотел бы признаться вслух. Слепой, у которого внезапно отняли его главное, выстраданное оружие — слух, остаётся запертым в тесной, душной коробке собственного беспомощного тела. Это пугает до одури. Но эта конкретная коробка была каменная, надёжная, с одним-единственным входом, и в неё пока не лезли голодные твари. За такую роскошь в эту бесконечную ночь я готов был доплатить не только слухом, но и разбитым коленом, и парой коренных зубов в придачу.

— Тогда уши теперь мои, — сказал я, стараясь звучать как можно будничнее, словно мы распределяли наряды на кухне в приюте. — Твоя работа здесь — моя работа. Что происходит снаружи, скажу я. Ты в безопасности. Насколько это вообще применимое слово в этой дыре.

— Восемь дней я слушала за тебя, — тихо отозвалась она из мрака. В её голосе мелькнула кривая усмешка, в которой не было ни капли веселья, только голая констатация факта. — А под крышей оглохла. Привыкла быть нужной ушами. Без них как-то пусто. Будто без рук осталась. Калека.

— Будешь нужна руками. Работы хватит, не переживай, на пенсию списывать рано, — я чуть сдвинулся, чтобы хотя бы смутно видеть её силуэт на фоне проёма. — Щупай стены. Ищи второй выход, провалы в полу, трещины, скрытые полости. Ищи всё, что покажется странным на ощупь. Если этот единственный вход закроют те милые ребята, что остались снаружи, я хочу заранее знать, куда нам бежать. Поняла?

Она молча кивнула и поползла вдоль стены на коленях, выставив узкие ладони вперёд. Слепая девчонка, оглохшая под глухим камнем — а двигалась в этой абсолютной темноте увереннее, чем я, зрячий. У неё всё тело умело смотреть и слушать; отняли слух — в дело немедленно пошли пальцы, колени, кожа, даже локти. Я проводил её взглядом, удивляясь про себя этой упрямой, несгибаемой породе.

Я сам повёл здоровой левой рукой по стене у входа, пытаясь нащупать угол, прикинуть толщину каменной кладки и понять, насколько легко эту стену проломить снаружи. Пальцы скользнули по шероховатой поверхности, стёрли вековую, сухую пыль и вдруг наткнулись не на трещину и не на стык плит. На работу. На форму, высеченную в камне.

Кто-то выбил здесь фигуру. Большую, рельефную, выпуклую, прямо в мой рост. Она была расположена точно на уровне глаз идущего человека. Я читал её ладонью в абсолютной, непроницаемой темноте, шаг за шагом, касание за касанием восстанавливая образ: длинное, мускулистое тело, лежащее на брюхе, тяжёлые, когтистые лапы плотно вытянуты вперёд, массивная голова держится прямо, гордо и неподвижно. Это была классическая поза сторожа, который лёг отдохнуть, но не спит, готовый в любую секунду пружиной рвануться навстречу чужаку.

А там, где у этого каменного зверя по всем законам анатомии полагалось быть лицу — пасти, глазам, носу, — моя ладонь провалилась в резкий, уродливый скол. Там было гладкое, безжалостное углубление, выбитое в граните нарочно, начисто. Лица не было. Его стесали с такой неистовой силой, что в камне осталась глубокая, рваная вмятина, о края которой я едва не порезал пальцы.

Я уже видел такого зверя. Точно такого же. Над третьим входом во дворе с весами, когда мы только-только начинали этот проклятый путь по областям. И потом, на стене в том мёртвом поле, между процессией с носилками и застывшими каменными молниями. Один и тот же зверь, в одной и той же напряжённой, выжидательной позе, и каждый чёртов раз — без лица. Будто кто-то нарочно ходил по этим землям с тяжёлым молотом и лишал их зрения.

— Тут на стене зверь, — сказал я в темноту. Звук собственного голоса показался мне чужим, плоским, лишённым красок. — У самого входа. Лежит сторожем. Но лицо сбито до основания. Стесали под ноль.

— Лев. — Голос Арианы пришёл из темноты ровный, воспитанный, словно мы сидели не в руинах посреди гибельных областей, а в прохладной, залитой солнцем гостиной, обсуждая архитектуру. — С телом льва. У нас на воротах старого дома два таких стоят, по бокам кованой решётки. Только целые. Это сторож порога: его кладут у входа, чтобы держал границу, не пускал чужое. Моя нянька всегда говорила: пока у льва есть лицо, он смотрит и держит границу. Никто чужой не пройдёт.

Она сделала короткую паузу. В наступившей гулкой темноте было отчётливо слышно, как она тяжело сглотнула, словно пропихивая в горло ком сухой пыли.

— Лицо ему не сбивают. Никогда. Это святотатство, за которое отрубают руки. У таких каменных зверей в лице сидит имя. Сбить лицо — значит отнять имя. А слепой сторож порога без имени никого не удержит. Он пуст. Он просто кусок камня.

Опять имя. В этой проклятой пустыне имя стоило дороже фляги чистой, не отдающей тиной воды, и его всегда отнимали первым. У живых людей его выжигало палящим солнцем и сводило с ума страхом, у каменного зверя его отнимали грубым железным резцом. В реальности, там, откуда мы пришли, имя — это просто строчка в казенных бумагах, набор букв, пустой звук, на который ты отзываешься. Здесь, в областях, имя — это единственный якорь. Вырви его, и ты растворишься, перестанешь быть, станешь просто кормом.

— Кто-то его обезличил, — сказал я, продолжая машинально водить пальцами по стёсанному, холодному сколу. — И судя по слою пыли в этой вмятине, сделал это очень давно.

— Кто-то очень не хотел, чтобы он держал то, что собирается войти снаружи, — тихо отозвалась Ариана. В её ровном голосе на миг проскользнул мелкий, животный озноб.

Я с нажимом провёл большим пальцем по изуродованному камню. Под коротким ногтем осталась сухая, колкая каменная крошка. Снаружи этот полуразрушенный дом держал сам камень гряды — я своими глазами видел всего час назад, что твари не шли на черту, где чёрный сыпучий песок кончался твёрдой, монолитной гранью. Песок был их морем, их стихией. Камень был нашим берегом. А вот здесь, у самого порога, на узкой границе двух стихий, держать должен был этот высеченный лев — сторож с отнятым лицом.

Теперь у порога стояли только я и моё тупое, вызубренное о чужие кости копьё. И я, признаться честно, сильно сомневался, что во мне достаточно святости, массы или древнего величия, чтобы заменить каменного стража.

Я решил разобраться во всём при свете. Если, конечно, у нас вообще будет этот самый свет.

* * *

— Нам нужен огонь, — сказал я, перехватывая шершавое древко