Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Себя я, по понятным причинам, в зеркале не видел, и был этому обстоятельству искренне, глубоко и всецело рад.

Я тяжело опёрся на копьё, превозмогая пульсирующую боль в ушибленных рёбрах, и обернулся осмотреть зал.

И на мгновение забыл про тварей снаружи.

* * *

Это был не дом. И не убежище.

Дом в моём сугубо приютском, сиротском понимании всегда представлялся местом с очагом, пусть давно остывшим, с какой-никакой жалкой лежанкой, с остатками битой утвари или хотя бы мусором от прежних жильцов. Здесь не было ровным счётом ничего из этого. Только один колоссальный зал — неестественно высокий, гулко-пустой, с идеально гладкими, циклопическими стенами и абсолютно плоским потолком. Потолок лежал на честном камне без единой видимой подпорки или колонны, бросая вызов законам тяготения. Храм, тайная молельня, забытый склеп? Местного правильного слова для таких глухих строений я не знал, да и знать, по правде говоря, не хотел. На полу толстым слоем лежала тончайшая, сухая каменная пыль, похожая на выцветший, старый пепел. На этом девственном покрывале уже тянулись наши грязные, судорожные следы вторжения: мои широкие размазанные борозды от коленей, длинные росчерки ладоней Сандры, аккуратные, почти детские отпечатки обуви Арианы у самого входа.

В дальнем, самом тёмном углу, куда едва-едва добивали рассеянные блики Арианиного света, чернел провал — узкий ход куда-то глубоко вниз, под каменное основание этой коробки.

— Лаз тут, в самом углу, — подала голос Сандра от той стены. Оказывается, она успела доползти туда на руках, быстро и бесшумно, пока я возился со светом и считал секунды. — Очень узкий, круто уходит вниз, почти отвесно. Оттуда тянет могильным холодом и старой пылью. Это второй выход, как ты и просил.

Туда тусклый свет не дотягивался совершенно. Провал выглядел как абсолютная дыра в ничто. Я решил отложить этот лаз на потом: спускаться в чёрную, ледяную дыру под чужим непонятным зданием в гибельных областях хотелось в самую последнюю очередь. Но выход в случае прорыва тварей у нас всё же был, и этот голый, прагматичный факт я аккуратно записал в короткую колонку «хорошее».

А потом я посмотрел налево.

Стена слева от входа была сплошь, от уровня глаз и почти до самого пола, покрыта зарубками.

Я медленно, стараясь не тревожить отбитый бок, подошёл вплотную. Узкие, глубокие насечки, примерно в палец длиной. Выбитые чем-то неровным и острым — тупым резцом, осколком кости, острым кремнем, не знаю чем. Они шли идеально ровными строками, слева направо, как текст в древней, безумной книге. В каждой строке я, скользнув взглядом, насчитывал ровно по тридцать штук, прежде чем строка обрывалась, и под ней, с новой линии, начиналась другая.

Тридцать насечек. Перенос. Тридцать. Перенос. Сверху вниз, ряд за монотонным рядом, почти до самого каменного плинтуса.

Верхние строки были очень старые. Края у этих насечек сгладились, зализались и расплылись; их, очевидно, год за годом затирала человеческая ладонь — проходя мимо или просто опираясь на стену в приступе тупого, воющего отчаяния. Чем ниже спускался мой взгляд, тем свежее и злее становились раны на камне: к полу насечки делались острыми, глубокими, с чистым белым сколом от недавнего, яростного удара. В самых свежих зарубках внизу ещё держалась не осыпавшаяся светлая пыль. Стена физически старела сверху вниз.

У самого пола, прямо под последними незаконченными зарубками, камень был вытерт до неестественного, жирного блеска. Тёмное пятно в рост сидящего человека, отполированное спиной того, кто сидел тут, тяжело прислонившись к стене, долго, невыносимо долго. И сидел он, судя по всему, лицом к выходу. Точно так же, как сидел у входа я всего десять минут назад.

Я смотрел на это блестящее пятно, и по спине между лопаток пополз ледяной, колючий пот.

Кто-то считал. В этой мёртвой каменной коробке, наглухо отрезанной от мира, он сидел изо дня в день и резал по одной насечке — за прожитый день? За тревожный сон? За пережитую атаку тварей? — и педантично, с маниакальным упорством переносил строку на каждом тридцатом ударе.

Я слишком хорошо знал эту упрямую, отчаянную работу. Я сам её вёл с первого дня, только моя жалкая книга учёта болталась на шнурке на шее и весила всего четыре деревянных номерка. У этого безымянного человека книгой была непробиваемая каменная стена.

Я шагнул вплотную к камню и стал считать. Молча, шевеля пересохшими губами без единого звука: свой рот я держал на строгом замке со вчерашней ночи, и кормить эту прожорливую, слушающую степь своим собственным счётом вслух не собирался ни при каких обстоятельствах. Я считал глазами, прыгая по ровным строкам.

Десять строк — триста. Двадцать строк — шестьсот.

Двадцать шесть полных, выверенных строк. И начатая двадцать седьмая, навсегда оборванная на четвёртой глубокой насечке.

Семьсот восемьдесят четыре.

Я стоял, опершись здоровой рукой о стену, и тупо смотрел на это колоссальное, немыслимое число. Если каждая зарубка значила ночь, наш короткий, изматывающий привал во тьме, то здесь, на этом самом отполированном пятачке, кто-то прожил семьсот восемьдесят четыре ночи. У нас, со всеми нашими бедами, потерями, кровью и марш-бросками, за всю дорогу набралось едва ли двенадцать. Двенадцать жалких привалов, вымотавших нас до состояния полутрупов. А тут — столько. Одной усталой рукой, ночь за ночью, в одну строку по тридцать, месяц за месяцем, год за годом.

Михель когда-то, в прошлой, беззаботной жизни, рассказывал Сандре у вечернего костра жутковатую сказку, и я всегда держал её за пустую пугалку для желторотых новичков. Он говорил, что партию может утянуть на самое дно областей, в такие глубокие, искаженные слои, где время идёт вглубь, сворачивается тугими кольцами, и одна короткая ночь снаружи оборачивается тут бесконечными, тягучими месяцами. Я не верил. Я был слишком прагматичен для дешёвых философских сказок о времени.

Но вот передо мной стояла неопровержимая стена. И резали её так мучительно долго, что верхний край загладился под человеческой кожей, а нижний стоял острый и свежий. На ней были нарезаны годы. Настоящие человеческие годы.

Этот упрямый, безымянный счетовод был не из нашей партии — наша крошечная, суетливая история уместилась бы в неполную половину одной строки на самом верху. Он был здесь задолго до нас. Его точно так же занесло на это проклятое дно, и уже не вынесло обратно к спасительному свету ламп. Он сидел спиной к этой холодной стене, лицом к распахнутому выходу в темноту, и резал камень ночь за ночью, просто чтобы не потеряться самому. Чтобы доказать себе, что