Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

копья поудобнее. Ладони безбожно скользили от липкого пота, пришлось вытереть их о грязные штаны. — Надо осмотреться. Понять, что это за место, куда мы ввалились. И, самое главное, направить свет в проём — следить за низом. Снизу они пока не идут, топчутся на границе песка, но я хочу видеть абсолютно всё, если они вдруг передумают и решат зайти в гости.

Ариана не ответила сразу. Темнота между нами стала густой, вязкой и тяжёлой от её молчания. Я прекрасно знал, о чём именно она сейчас молчит, и от этого знания было муторно.

Там, на бегу к этой спасительной каменной гряде, когда на нас из мрака обрушилась первая захлёстывающая волна тварей, она вышвырнула свет одним махом. Без всякого бережливого счёта, без остатка, чтобы развалить их заслон и пробить нам коридор. Она сожгла себя, вывернула наизнанку, чтобы купить нам эти несколько десятков шагов к камню. И теперь она сидела в этой непроглядной темноте и судорожно, в панике считала, сколько у неё осталось ресурса внутри.

— Я попробую, — сказала она наконец. Голос был ломким, сухим, шелестящим, как осенний лист под сапогом. — Только не круг. Широкий круг тянет силы со всех сторон, я на нём долго не выстою. Упаду через минуту. Сделаю узкое. Направлю луч прямо в проём.

— Сколько у тебя их осталось? — прямо, без экивоков спросил я. В таких делах жалость убивает вернее когтей. — Честно, Ариана. Подъёмов. Сколько раз ты можешь зажечься?

— Не знаю точно. — Я услышал, как зашуршала плотная, стоящая колом от грязи ткань её платья. Она села прямо напротив чёрного прямоугольника входа, повернувшись спиной к нам и лицом в непроглядную, ждущую ночь. — Мало. Я помню их наперечёт с тех самых пор, как села высекать свет в первый раз в этих песках. Каждый поднятый огонь — это на один меньше во мне. Тот огонь, там, на бегу к камням… он был лишний. Широкий. Сейчас… один. Может, два. Если очень повезёт и я не потеряю сознание.

Один. Может, два.

Я аккуратно положил эту скупую арифметику куда-то в подкорку, на самую защищённую полку, рядом с оставшимися тремя глотками воды в моей фляге. Ещё одна простая цифра, от которой напрямую зависит, доживём ли мы до какого-нибудь логического конца, или сгниём здесь, в этой безымянной коробке. Когда её внутренний счёт дойдёт до нуля, мы останемся в слепой темноте наедине с тем, что в этой темноте живёт, дышит и плодится.

— Не трать драгоценные силы на осмотр стен, — приказал я. — Подними прямо в проём. Вперёд, лучом. Я осмотрюсь от края, краем глаза, мне хватит и отражённого света.

— Скажи, где темнее всего. Перед тем как я подниму. Мне нужно точно знать, куда именно смотрит свет, чтобы не промахнуться.

— Проём прямо перед тобой. Темнее просто некуда. Это как смотреть в глотку трупа. Бей туда.

Она дважды, судорожным движением вытерла узкие ладони о подол своего измятого платья — зачем, не знаю. Дар — это не пот, его не сотрёшь куском грязной ткани, он внутри, в крови, в жилах и костях. Но старые человеческие привычки умирают последними.

Она подняла руки невысоко, на уровень груди. Я слышал её прерывистое, тяжёлое, болезненное дыхание. В темноте я больше угадывал по звуку, чем видел: её пальцы сперва легли чинно, по-домашнему, ровно, как учили в благополучном приюте или в её старом, богатом доме, а потом сбились, скрючились от невыносимого напряжения. Большой палец левой руки мелко, дробно дрожал и глухо, ритмично стукался о правую ладонь. Ногти у неё были серые от въевшегося намертво песка; я помнил, что под одним глубоко засохла чёрная кровь. Эта девочка несколько дней не ела ничего, кроме собственного страха и света, она истончилась до полупрозрачности, и теперь отчаянно пыталась достать живой огонь из совершенно пустого, вывернутого мешка.

Я смотрел в непроницаемую темноту туда, где она сидела, сжимал копьё и считал про себя вдохи — больше ничем я помочь не мог, пока она делала своё трудное, неподъёмное для человека дело.

Раз. Темно. Пять. Тишина, только её сбивчивое, свистящее дыхание. Десять. Ничего. Двадцать. Ладони у неё ходили ходуном, стучали друг о друга; впервые за всё это безумное время я видел, чтоб у Арианы, с её железной, вышколенной выучкой старого дома, так откровенно, бесконтрольно дрожали руки. Двадцать пять. Между пальцами — всё та же непроглядная, глухая, насмешливая чернота. Тридцать.

Я уже решил было — всё. Не идёт. Выгорела дотла. Спичка сломалась. Надо сказать ей: садись, глупая, передохни, опусти руки, не рви жилы, попробуем после, когда сердце перестанет так колотиться о рёбра.

На тридцать первом счёте между её дрожащих ладоней слабо, нехотя проступило мутное зарево.

Сперва робкое, грязное, похожее на чудом тлеющий уголёк, задыхающийся под толстым слоем серой золы. Потом оно стало ровнее, чище, упрямо и зло набирая силу. Свет вытянулся вперёд, в каменный проём, узкой напряжённой полосой в две ширины двери — ослепительным, тугим столбом, бьющим строго в одну сторону: в ночь, на пологий склон гряды, на предательский чёрный песок глубоко внизу. В сам дом этот свет отдавал лишь краешком, вполсилы, рассеянными бледными, дрожащими бликами по каменному полу и стенам, но и этого слабого отражения нам хватило с головой. Тьма впервые неохотно, шипя, отступила к дальним углам, и я наконец-то увидел, где мы оказались.

— Держу, — тяжело, с хрипом выдохнула Ариана. Голос её сел до жалкого шелестящего шёпота, связки будто пересохли на ледяном ветру. — Узкое держать легче. Круг тянул жилы отовсюду разом, а это смотрит только вперёд, и тянет только спереди. Дешевле обходится.

Внизу, далеко за порогом, на самой границе омерзительного песка и нашего спасительного камня, в луче её света жёлтые точки глаз синхронно, как по команде, качнулись назад. Даже от узкого луча, даже светившего вполсилы — они помнили, как она жгла. Помнили, докуда достаёт её ярость. И боялись.

Я впервые за много долгих дней видел нашу партию при нормальном освещении. Зрелище было не из тех, что хочется повесить в рамку. Сандра жалась у дальней стены — лицо густо покрыто серой пылью, грязная повязка сползла на лоб, под ней крепко закрытые глаза всё равно упрямо «смотрели» в сторону входа, слушая пространство телом. Ариана выглядела страшнее всех: серая, высохшая, катастрофически осунувшаяся, резкие чёрные тени легли на ввалившиеся скулы, превратив лицо в маску черепа. Губы потрескались до запекшейся крови. Она держала непослушные ладони перед собой и на свой собственный спасший нас свет даже не