Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

от общего строя, на самой кромке. И её одна когтистая лапа почти целиком лежала на запретном камне. Она смотрела не на своих покорных сородичей в дуге. Она немигающе смотрела прямо на нас, наверх. И не садилась. Она выжидала.

Я резко отвернулся, до хруста стиснул зубы и полез дальше, таща за собой Сандру. Чёрный дом без окон безмолвно ждал нас наверху, выделяясь ещё более густой чернотой на чёрном небе. Твари внизу почти перестали ждать. А одна из них уже всерьёз примеривалась к нашему спасительному камню, проверяя его на прочность.

В первый раз за всю эту бесконечную изматывающую дорогу я совершенно не обрадовался найденному укрытию.

Глава 19. Зарубки

Просыпаться с полным ртом песка было скверно, но въезжать в спасительный дверной проём на карачках, собирая коленями камни — ничуть не лучше.

Изящество, гордость и вертикальное положение тела давно остались где-то за горизонтом, в той благословенной реальности, где люди спят на кроватях и едят горячее. На пологий склон гряды я лез, цепляясь непослушными, скользкими от пота и чужой крови пальцами за каждую выбоину. Последний чёрный камень подло, с влажным хрустом вывернулся из-под левой ладони. Опоры не стало. Я рухнул грудью на острый край, проехался по трухе и в спасительный дверной проём ввалился уже просто как мешок с костями — коленями вперёд, с размаху проскользив по на удивление гладкому, вытертому каменному полу.

В правом боку тут же полыхнуло чистым, слепяще-белым огнём, словно туда вогнали раскалённый железный прут. Я подавился собственным вдохом. Зубы клацнули с такой силой, что я едва не откусил себе язык. Мир перед закрытыми глазами взорвался красными пятнами. Я замер на четвереньках, уткнувшись мокрым, грязным лбом в прохладный камень, и покорно ждал. Дышать я даже не пытался — грудная клетка наотрез отказывалась расширяться. Я просто слушал, как мои собственные рёбра проводят экстренное внутреннее совещание: жить нам дальше прямо сейчас, или карьера сновидца благополучно завершается на этом замечательном, холодном полу.

Судя по тому, что слепящий огонь медленно, крайне неохотно начал остывать, превращаясь в тупую, пульсирующую тяжесть от подмышки к животу, рёбра с небольшим перевесом проголосовали за жизнь. Отлично. Я буду жить. Правда, ползком, но в текущих условиях это смело можно считать победой.

Сзади, со стороны проёма, раздался негромкий, скребущий шорох.

— Цел? — Сандра встала на пороге, судорожно держась за каменный косяк обеими руками.

Голос у неё дрожал мелкой, противной дрожью, которую она изо всех сил пыталась задавить. Я приоткрыл один глаз, не меняя унизительной позы. Повязка на её лице окончательно сбилась набок, обнажив впалую глазницу, на щеке запеклась корка из серой пыли и пота. Слепая девчонка, которая каким-то немыслимым чудом умудрялась бежать за мной по осыпающемуся склону не хуже зрячего, а местами и лучше.

— Условно, — хрипло выдавил я. Попробовал пошевелиться. Лицо само собой перекосило от боли. — Если не брать в расчёт то, что половину своего левого колена я, кажется, оставил снаружи, на камнях. Как щедрое подношение местной фауне.

Я заставил себя оторвать лоб от пола. Каждая мышца орала благим матом, требуя лечь и сдохнуть, но я перенёс вес на уцелевшую левую руку, неловко перекатился на здоровый бок и уселся спиной к ближайшей стене. Вышло жалко, сопел я при этом как старый дед, зато результативно. Твёрдый, монолитный камень немедленно обжёг холодом взмокшие лопатки сквозь рваную, пропитанную потом ткань куртки.

Настоящий камень. Тяжёлый, глухой, вечный. Не этот омерзительный, сыпучий, мёртвый песок, который мы топтали до кровавых мозолей все эти бесконечные дни. Не предательская труха, уходящая из-под ног, а надёжная глыба. Моя спина впервые за это долгое, бесконечное «утро» в областях нашла, к чему прислониться с полной, абсолютной уверенностью, что эта опора не провалится в тартарары. И это определённо стоило разбитого колена. Я бы и два отдал, будь у меня запасные.

— Заходите, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал того факта, что я сейчас с трудом сдерживаю стон. — Живо. Обе к стене, на пол. Не торчите в проёме. Нечего изображать из себя мишени.

Они вошли. Шагнули на ощупь, неуверенно, спотыкаясь, из относительного полумрака в темноту гуще наружной. Снаружи была хоть какая-то, пусть и паршивая, ночь: бледные, гнойные зарницы на горизонте, жёлтые точки глаз, обступившие нас полукругом у подножия гряды, неверный, плывущий край песка под остатками отражённого света. Здесь, внутри, царила абсолютная, глухая, первобытная чернота без дна. В этой черноте шаги отдавались от невидимых стен коротко, сухо и звонко, как щелчки хлыста. Сандра сперва нащупала косяк, потом провела ладонью по стене, втягиваясь внутрь, словно сливаясь с камнем. Ариана вошла последней. Она крепко, до побелевших костяшек прижимала свой тощий узелок к груди; переступила высокий порог и замерла, будто наткнулась на невидимую, но плотную преграду.

Я понял причину этой заминки через миг, когда отзвучал последний шорох её стоптанных подошв. Тут было тихо. И тишина эта была совершенно чужой.

В песках тишина всегда была другой. Она держала тебя за воротник, дышала в затылок кислым воздухом, она ждала, слушала, шевелилась чужими, невидимыми голосами. Тишина песков была живой, голодной и злой; она притворялась пустотой только для того, чтобы ты расслабился, опустил копьё и закрыл глаза. Здесь тишина лежала в камне. Мёртвая. Спокойная. Безразличная к тому, кто мы такие и зачем сюда пришли. Девять пар жёлтых, немигающих глаз остались внизу, под спасительной каменной грядой. Если у этих тварей и был какой-то свой шорох, если они скребли своими когтями о гранит или тихо скулили от голода, сюда, наверх, их звуки не доставали. Каменные стены наглухо, как крышка гроба, отсекали нас от остального мира.

— Хорошее место. — Сандра медленно, словно боясь спугнуть эту тишину, опустилась на колени. Она положила раскрытые ладони сначала на пол, бережно разглаживая невидимую каменную пыль, потом перенесла их на стену, внимательно читая холодный камень своими чуткими пальцами. — Стены очень толстые. Кладка плотная, без зазоров. Глухо. Марк, я не слышу степь. Совсем не слышу. Первый раз за всю дорогу.

— Это плохо или хорошо? — спросил я, осторожно, подушечками пальцев ощупывая саднящий правый бок. Вроде острых краев сломанных костей под кожей нет, просто жестокий ушиб. Жить будем. Если нас не сожрут.

— Не знаю. — Она помолчала, и рука её неуверенно замерла на неровностях камня. В её ровном, сухом тоне проскользнула крошечная, едва заметная трещина настоящей растерянности. — Я привыкла слышать на сто шагов кругом. Я знала, где каждая яма, где