Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

Смертельно раненного, его положили на одну плащ-палатку вместе со спасенным им ребенком. Это была девочка лет 4–5. Когда их понесли, он бережно прижал к груди своей девочку, как самое дорогое, что, казалось, было у него на этом свете, и хладеющими, бескровными губами припал к ее окровавленной ручке.

Мы принесли их в батальонный медицинский пункт, где должны были сделать им перевязку, но ему уже ее делать было не нужно. Он скончался, так и не сказав нам ни слова. Девочке же обмыли раны. Забинтовали ее раненую грудь, наложили шину на сломанную руку и отправили ее в тыл. Видимо, она благодаря самоотверженному подвигу нашего однополчанина, осталась жива.

И кто знает, возможно, детская память не сохранила всей этой подробности, вот мне и захотелось рассказать об этом на страницах вашей газеты. И если ты, девочка, которой сейчас должно быть уже примерно двадцать пять, прочтешь эти строки, откликнись, и я расскажу тебе все, что знаю об этом солдате.

Посмотри на свою грудь, на ней будет след осколочного ранения, а рука твоя была перебита в двух местах. Не верю, что ты могла забыть ту жуткую мартовскую ночь 1943 года, она не могла выветриться из твоей памяти, и ты прости меня, что я хочу взбередить твои раны, но я хочу, чтобы ты сама рассказала об этом. А о нем расскажу тебе я, правда, немного, я даже не помню его фамилию, но кто бы он ни был, он – русский солдат, выполнивший свой человеческий долг до конца.

Май 1965 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 14. Л. 202–205

Горбунов В. В., г. Вязьма

№ 169. Карапузики военного лихолетья

В упомянутых осенне-зимних боях [1942 г.] наш 1217-й сп, как и другие части 367-й сд, понесли серьезные потери [и нас отвели на] пополнение и переформировку в г. Кемь, где в давние времена на гранитных скалах берега студеного Белого моря сиживал Петр I, обдумывая помимо прочего трассу Беломорско-Балтийского судоходного канала. Городок выглядел сурово, но не уныло, хотя жителей в нем было не более трети довоенного. Налеты фашистских стервятников не прекращались, колом в горле им торчал ж.д. мост. Городок бурлил военно-мирными контрастами: танки, пушки… солдаты, рабочие, домохозяйки и… малые дети!

Раиса Васильевна Бугреева

«…Представь себе, я влюбился здесь в одну неописуемо-очаровательную „даму“. Вот тебе яркое опровержение домыслов некоторых шибко мудрых о том, что-де у боевого фронтовика человеческие чувства грубеют, притупляются и даже, видишь ли, совсем исчезают. Брехня! Наоборот, расцветают еще сильнее, шире, глубже, как аппетит к хлебу у перенесшего голод. А „даме“-то моего сердца от роду всего лишь… 3 годика. Захожу как-то в маленький продмаг поинтересоваться положением людей в тылу. Скудно очень. Невесело. Беседуем с зав. магом и вдруг шустро, бойко вскакивает „пичужка от горшка два вершка“. В меховых шапочке и пальтишке, в валеночках. Носик – кнопочкой с двумя дырочками, щечки, как райские яблочки: кругленькие, румяненькие, ротик – вишенка, бровки – стрельчатые, черненькие, глазки большие, светлые, лучистые, строго-пытливые и доверчивые. Протягивает руки, вскидывает крохотные ручонки и смело идет на руки к суровому военному дяде в продымленной, прожженной, замурзанной и пробитой окопной шинели. Ставлю девочку на прилавок и спрашиваю: „Чья, как звать?“

– Лаиса Васильевна Белеева! – как автомат произносит певучий грудной голосок, а ручонки ощупывают пуговицы, ремни начсоставского снаряжения. – Вы на флонте? Фашистов бьете, да?

– А кто у тебя есть дома, Раиса Васильевна?

– Мама!

– А папа?

Как от нашедшего облачка солнечный лучик, девочка сникла, притихла и, ткнувшись носиком мне в шею, тихо прошептала:

– Папу… немцы… уб… били.

В сердце словно кинжал вонзился, и в голову мысль огнем вошла: „Дети, дети! Тебе ли, северная Фиалочка говорить о фронте, об убийстве? Хотя бы и не совсем понимаешь всю глубину постигшей тебя трагедии, но горечь боли уже ранила твое невинное сердечко!..“ Я подумал о нашей Тане… Распростился с девочкой и быстро ушел. Душу жгла ненависть, и в драке с гадами я ее сдерживать не стану! Вот какие у нас здесь, в прифронтовой полосе имеются „дамы“, и горе тем, кто нарушил их покой: они не забудут и никогда не простят тем, кто принес им пожизненное горе!..»

Михаил Васильевич Кошелев

В том же 1942 году мне довелось побывать в рабочем поселке Лесозавода на берегу реки Емца недалеко от разъезда Тимме Архангельской ж.д. Зашел в школу. Не работала: ученики на заготовках и вывозке леса. Постарше – на рубке и разделке, а 7–9-летние шпингалеты – на вывозке. «Возчик» – так один с кнутом малыш представился мне да с такой осанкой некрасовского «мужичка с ноготка». Обошел ясли, детсадик, завод, столовую, зашел в клуб. Лютые морозы, метели, пурга, колючие поземки. Одежонка у многих кое-какая, топка лимитирована, квартиры без ремонта. Питание скудное, даже детям в яслях. У взрослых продолжительный и напряженный труд. Но нигде и ни в чем нет и признаков уныния, обреченности и отчаяния. Все суровы, но не жестоки, деловиты. Боль запрятана, а глубокая вера в победу над врагом налицо!

– За нас, товарищ командир, не беспокойтесь. Мы тут все вытерпим. Все вынесем. Только лупите их, мерзавцев, покрепче!.. – говорили рабочие, работницы, учителя мне как здесь, так и впоследствии в блокированном Ленинграде.

В клубе – кавалькада ребятишек разных возрастов. Игра в самое модное – в войну. Сел на скамейку. Организую «боевые порядки». Мотаются метеорами. Но всех шустрей несусветный вьюнок этак годков пяти. Подзываю, сажаю на колени и задаю обычный вопрос: «Чей, как звать?»

– Косылев Михаил Васильевич!

Рубашечка, штанишки, пиджачок, ботиночки, кепочка – все старенькое, латаное-перелатаное. Личико со шмургающим носиком, бледное, худенькое. Плечики как косточки у воробышка, а сквозь одежонку прощупываются резко выпяченные ребрышки худенького тельца.

Смотрю, кое-какие ребятишки постарше вроде похожи на Михаила Васильевича. Спрашиваю одного: «Чей?» – «Кошелев». Второго: «Чей?» – «Кошелев». Третьего: «Чей?» – «Кошелев»! – «Да сколько же вас всех-то?» – «Много, мы все – братья родные».

– Михаил Васильевич, с кем же вы живете?

– С мамой! Она – уборщица здесь в клубе…

– А папа? На работе? – остерегаюсь тяжкого ответа, но бесполезно. Мальчик тускнеет и горбится, как старичок.

– Папу… фашисты… убили… похолонная плысла… мама плачет…

При виде на эту мужественную, безропотную, уставшую, изможденную, но непокоренную многодетную, простую русскую мать-вдову дух захватило.

«Нет, такой народ, имеющий таких матерей, никогда и никому не победить!»

Витя Бараник

В начале августа 1943, года готовясь ко вторичному взлому немецко-фашистского, неприступного, по мнению гитлеровского командования, пресловутого «Миус –