По дороге в Рай - Джордж Пусеп

глядя на свои фотографии, мы видим разных людей в разном возрасте. Какое «я» присутствует в этих людях? Одинаковое? Разное? Может быть, «я» — это просто идея, которую мы сами придумали? Иллюзия в движении? Мираж? Но мы же не можем сказать, что «я» не существует. Оно есть! Ведь если задуматься, больше всего мы боимся потерять не тело (тем более, если оно больное или дряхлое), а именно «я»! Которое знает и помнит всю нашу жизнь. Наших любимых. События. Теряя его, мы лишаемся всего вышеперечисленного. И именно в этой потере кроется наш страх перед смертью. А может быть, «я» — просто функция мозга? Умер человек, и умерло «я». Умерло все, что было с ним связано. И еще: может ли «я» существовать вне сознания? Ведь только при наличии сознания существует все. Весь мир, созданный Творцом. Нет сознания — нет ничего! А могло ли быть слово первым — без сознания?»

Эти мысли и рассуждения стали постепенно исцелять Гогу. Оздоравливать. Открылось пространство для полета мысли и души. Пространство, где нет тесноты привычных понятий. И Гога возликовал! Он почувствовал, что просыпается от первого длительного сна. А их еще будет много. Мрачный голос внутри становился все тише, а иногда и вовсе умолкал. Душа переполнялась восторгом.

Уолт Уитмен

Мы все в какой-то мере спим. Даже если нам кажется, что нет. И в этом сне видим, как перед нашими глазами разворачивается фильм нашей жизни. Сон у каждого похожий, но одновременно и очень разный. От кого зависит его содержание, а главное — причины событий, наполняющих его, нам неизвестно. Существует множество мнений, но знать нам не дано. Возможно, лишь избранным.

Усталый после занятий, Гога заглянул в студенческую библиотеку и тут же забыл, за чем пришел. Блуждая взглядом по полкам, он остановился на тонкой книжонке в темно-зеленой обложке, зажатой меж двумя внушительными томами. «Пожалуй, на большее сил не хватит», — подумал он. Вытащив книгу, прочитал: «Листья травы». «Интересное название, — лениво подумал Гога. — Уолт Уитмен. В переводе Чуковского».

— Ох, Чуковский! Точно не мое! — пробормотал себе под нос Гога и уже хотел вернуть книжку обратно, но было так лень опять поднимать руку, что вместо этого он стал небрежно перелистывать страницы. Внимание привлекло несколько строк:

«Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? Почему бы и мне не начать разговора с тобой?»

Гога усмехнулся: «Чудак!» Ведь он и сам часто думал, почему люди так боятся друг друга? Предпочитают скрываться от других — как улитки в ракушках. Он продолжил читать, и строки, одна за другой, начали завораживать его. Они были так близки и понятны. Как будто он разговаривал с самим собой. Ведь раньше он таких мыслей ни от кого не слышал. А тут какой-то Уолт Уитмен, о котором он ничего не знал, заговорил с ним на одном языке, из далекого прошлого, из далекой страны.

«Кто знает, — продолжил читать Гога, — а что, если я, несмотря на все разделившее нас расстояние, в эти минуты смотрю на вас, хотя вам-то меня не дано увидеть».

Он невольно оглянулся. Мурашки пробежали по спине. Как будто здесь кто-то присутствовал, кроме него. Кто-то невидимый. Он впервые услышал голос, столь родственный его душе! Завороженный, Гога продолжил читать. Каждое слово будто вырывалось из его собственной груди! Закончив, он застыл в изумлении. «Значит, со мной все в порядке! Значит, я не больной! Я просто другой. И тот, кто сейчас со мной говорил, был таким же!»

Ночью он долго не мог заснуть. Поверить в такую встречу! Такую случайность! Но это была не случайность. А лишь первый шаг к неведомой цели. Безмолвное небо заговорило с ним человеческим голосом. Такие, как он, всегда были и будут. Теперь Гога все чаще стал встречать мысли и рассуждения, как у него самого. Мысли разных людей из разных времен, из разных мест. Все чаще стал думать, что существует вселенский разум, вмещающий в себя все знания мироздания, к которому некоторым людям дано прикоснуться. Открыть маленькую частицу истины. Гении отличаются лишь тем, что им дано приблизиться к этому разуму гораздо ближе, чем остальным.

Объяснять, что с ним произошло, не было смысла, да и некому. Возможно, только Валере. Гога продолжал ютиться в своей коморке, но уже не боялся смерти. Ведь он только что умер и родился вновь. Впереди его ждала долгая, интересная жизнь.

В Ригу Гога не вернулся и продолжил учебу. По-прежнему страдал, но уже не так сильно. Ведь теперь у него были не только Валера и звездное небо, но и старина Уолт, ставший ему закадычным другом.

ТМ и Стас

Главным предметом было актерское мастерство, которое вела ТМ. Занятия часто затягивались до полуночи. ТМ могла до бесконечности заставлять студентов (особенно студенток) повторять ту или иную сцену, добиваясь того «особого эффекта», понятного только ей одной и доводившего присутствующих до изнеможения. Не добившись желаемого результата, ТМ не выдерживала и, полыхая, сама бросалась на сцену, чтобы продемонстрировать «этим бестолочам», как надо, блистая своим «загубленным суровой судьбой» талантом! Затем, раскрасневшись, презрительно скривив рот и склонив голову набок, семенила обратно. Студенты провожали ее «восхищенными» и подобострастными взглядами, делая вид, что поражены увиденным, а втихаря зевали в рукав. Им еще предстояло прочитать десятки страниц по остальным предметам и мучиться над разгадкой тайн актерского мастерства.

ТМ походила на крупную лисицу, отцом которой, возможно, был волк. Высокая донская казачка лет шестидесяти с необыкновенно пышными формами и необузданной энергией. Всем своим существом она ненавидела женский пол и обожала мужчин! В молодости ей предсказывали будущее великой Комиссаржевской. Но случилась беда. Она заболела страхом сцены, и актрисы из нее не получилось. Поэтому она сменила карьеру великой актрисы на роль неординарной женщины и педагога. Ее энергию можно было сравнить с мощью турбин космического корабля на старте. Кнопка нажата. Турбины мечут дым и пламя. Все в напряженном ожидании. Неизменно присутствует ощущение возможной неполадки в механизме, заставляя присутствующих с опаской ожидать взрыва. Это состояние, невзирая на возраст (а может, и благодаря ему), было вызвано не только ее огромной (возможно, неудовлетворенной) сексуальной энергией, но и необузданным и строптивым характером. Видимо, поэтому произошло то, что произошло. ТМ влюбилась в своего студента Стасика, которого гордо называла «Стас».

Стасику было двадцать три. На полголовы ниже ТМ. Курносый блондин, с бледно-голубыми глазами и редеющей шевелюрой. Ноги колесом, но осанка всегда прямая.