Не Альфа волчьей стаи - Ольга Сурмина

глаза, губы расплывались в ответной нервной улыбке. — Мама, нет. Я не пойду с вами. Я не буду никакой «симпатичной вдовой». Мне нужен мой муж. Живой. Он ни в чём не виноват. И если никто этого не хочет слышать — насрать. Мы уйдём с ним. Уйдём глубоко в лес. Туда, где нас никто не посмеет потревожить, и будем разбираться с его проклятием сами. — Ногти до крови впивались в кожу ладоней. Отец всё сильнее стискивал локти, словно боялся, что дочь снова ринется бежать — только на этот раз он её не удержит.

— Марлен, — миссис Йорфер едва не раскрыла рот. — Марлен, ты что несёшь⁈ Ты замужем меньше полугода!! И ты уже готова кинуться в лес за чудовищем, чтобы он тебя там сожрал⁈ Господи… Ты… ты у нас влюбчивая, это пройдёт. Посидишь пока дома, придёшь в себя. И… — женщина злостно прищурилась. — Никакого леса. Я не позволю своей дочери умереть из-за какого-то мужика. Идём.

— Мама!! — не своим голосом закричала Марлен, вот только отец завёл ей локти за спину и молча повёл в сторону дома. Аделина, как зомби, шла рядом, косясь то на асфальтовую дорогу, то на разъярённую, несчастную сестру, которая всё ещё тщетно пыталась вырваться, пока ей заламывали руки.

Иногда во взгляде Йорфер читалась мольба, которую, казалось, Аделина считывала, но помогать не собиралась, по-прежнему пряча мёртвый взгляд где-то в стороне.

— Посмотрим, кто станет новым Альфой, — размышляла вслух мать, держа себя за плечи. — Радушно его примем от лица местных, поговорим с ним. Я думаю, мы быстро сможем его к себе расположить. Всё… не так плохо. Не так плохо. Нужно не выпускать это из головы.

Марлен злостно оскалилась. Со стороны леса раздался волчий вой.

— Господи, как страшно, — миссис Йорфер поёжилась, слыша этот вой. — Днём раньше никогда не слышала. — Она покосилась на старшую дочь, которая начала ронять на асфальт молчаливые горькие слёзы. Иногда скалилась, иногда с ненавистью смотрела на членов своей родительской семьи. Пыталась вдохнуть, но покрасневший нос давно заложило.

— Он там. Он один, если его предала стая. Они его предали, — всхлипывала Марлен, захлёбываясь на каждом слове. — Вы не понимаете, вы даже не хотите понимать.

— Тише, девочка, — прошептала мать, отворачиваясь, будто не могла вынести её режущего взгляда. — Он уже не человек. То, что было твоим мужем, осталось в лесу. Теперь — только зверь. Отпусти это. Вы… были вместе не так уж и долго. Скоро тебе полегчает, и ты выйдешь замуж снова. Родишь детей, будешь счастлива.

Марлен скривилась от этих слов, как от хлёсткой пощёчины.

— Ты хочешь умереть? — голос отца был глухим, будто говорил он из-под земли. — Ты думаешь, мы тебя отпустим туда, к нему? Ты в своём уме? Тод тебя убьёт. Или местные случайно застрелят. Или растерзает твой муженёк. Совсем из ума выжила, дура.

Тёмный лес остался позади. Иногда его высокие полумёртвые деревья мелькали далеко за крышами домов коттеджного посёлка. Йорфер уже успела забыть, каково здесь. Забыть, каково это, когда вокруг шныряют люди, здороваются друг с другом, друг другу кивают.

Она не скучала. Ей никогда не хотелось отвечать улыбками на пластиковые улыбки местных незнакомцев. Не хотелось помогать им собирать яблоки, спрашивать, как поживает их тётя из центра Анкориджа. Внезапно для себя девушка поняла, что больше всего ей нравилось жить в доме Нолана, который был отрезан от мира. От непрошенных посторонних глаз. Даже шорох жуткого леса казался ей умиротворяющим в сравнении с постоянным бухтением бесконечных местных, которые каждое утро вылезали из своих домов и начинали бессменную, громкую жизнедеятельность.

Родительский коттедж стоял на отшибе — один из последних в ряду, где асфальт уступал место гравию, а фонари гасли задолго до полуночи. Дом был аккуратным, розовым, слишком правильным, будто его построили из страха перед лесным хаосом. Свет в нём всегда горел тусклый, желтоватый, даже днём.

Вот только запах… старого дерева, аптечных трав — казался Марлен чужим, как если бы она вдруг очутилась в доме для выздоравливающих. Девушка скривилась ещё больше, когда её буквально втолкнули внутрь.

Мать была намерена запереть её в её старой комнате, так что нервно схватила дочь за руку и потащила к второй от входа двери, которая была рядом с гостиной. Эта комната до сих пор напоминала детскую — с отъезда Марлен там почти ничего не изменилось. Всё осталось нетронутым: те же белые обои в голубой цветок, старые книжки на полках, фарфоровый медвежонок, чуть перекошенный от времени, ночник в виде луны.

За спиной тут же послышался скрип замка — её заперли. Взяли и заперли. Йорфер вновь оскалилась, схватилась за лицо и бесшумно разрыдалась. На окнах стояли красивые кованые решётки, которые давно почернели от дождя. Пытаться сбежать — глупо. Ей ни дверь не выбить, ни эти решётки. Должно быть, как-то так чувствовали себя канарейки Аделины, которым сложно принять силу железных прутьев, но они всё-таки это делали, когда прекращали о них биться.

Вскоре шаги родителей стихли. Как и их раздражённые переговоры между собой, как и взаимные упрёки насчёт того, кто именно воспитал старшую дочь такой дурой. Марлен устало легла на крохотную кровать и поджала под себя ноги, пытаясь придумать хоть что-то, только не получалось. Тело распирал гнев в отношении родной семьи. Гнев и боль.

Какая забавная история. То ли драма, то ли триллер, то ли трагикомедия. Про девочку, что готовилась стать женой Альфы, а полюбила монстра, который её использовал и предал. И теперь сидит на коленях, рыдает из-за этого монстра. Думает о том, что он даже не успел получить от неё бантик. Ну не дура ли? Обычно дуры в таких историях очень плохо заканчивают. В самом деле становятся либо мишенью для чужой ярости, либо… обедом.

Со стороны леса вновь раздался странный вой. Обычно волки в самом деле выли только ночью, так что сейчас становилось жутко не по себе. Ведь вой — это как реквием. Как печальный аккомпанемент то ли предстоящей, то ли уже случившейся смерти.

Она не заметила, как задремала. Не знала, сколько прошло времени, пока