Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Литератор, как видим, не может отдаться страсти полноценно. Он слишком уязвлен и пресыщен успехом. Конни благодарна «ирландцу» за куннилингус, но понимает, что в качестве донора драматург не подходит. Неторопливые поиски продолжаются. На горизонте появляется, точнее, проворно сбегает с холма новый егерь сэра Чаттерлея – Мэллорс. У него «озорная, дразнящая, нежная улыбка», и движется он «по-кошачьи мягко». Конни понимает, что проблема с наследником рода Чаттерлей в целом решена. Леди Чаттерлей открывает для себя подлинный объект прекрасного, соединяющий в себе кротость цветка со слепым буйством жизни:

«После столь мощно явленной силы он уходил кротко, неосязаемо. А когда совсем исчез, из груди ее вырвался горестный крик утраты. Он был само совершенство! Она так любила его!

Только сейчас она осознала, что он похож на бутон, маленький, нежный, безгласный бутон; и она опять вскрикнула, на этот раз с недоуменной болью: ее женское сердце оплакивало мощь, обернувшуюся немощью.

– Он был так прекрасен! – всхлипнула она. – Так прекрасен».

Егерь понимает, что нужно соответствовать эстетическим запросам своей возлюбленной, и не подводит:

«Она прижалась к нему, шумно вздохнув, и в этом вздохе слились изумление, благоговейный восторг, граничащий с ужасом. Он молча притянул ее к себе, все это время он так и не сказал ни слова. Она прижималась к нему все плотнее, стараясь быть как можно ближе к этому чуду. И вот опять полный, непостижимый покой точно подернуло рябью: медленно, угрожающе заворочался фаллос. И сердце ее объял священный трепет».

В финале Конни подает на развод и уезжает в Шотландию. Она беременна, Мэллорс в поте лица трудится, чтобы накопить денег на покупку фермы – символа будущего неизбежного семейного плодородия, подкрепленного близостью к природе.

Русская колония могла прочитать книгу на родном языке. В 1932 году берлинское издательство «Петрополис» выпустило роман. Его перевела Татьяна Лещенко, судьба которой в какой-то степени перекликалась с жизнью леди Чаттерлей. Внимание привлекают два отзыва. Первый принадлежит Адамовичу. В «Последних новостях» весной 1932 года появляется его статья «О книге Лоренса». В начале текста критик приводит пример, свидетельствующий об уникальном положении романа на книжном рынке:

«Недавно один крупный парижский книготорговец в беседе с писателями жаловался на застой в делах. Книги “не идут”. Издательства еле-еле сводят концы с концами. Рекламные издательские сообщения о многотысячных тиражах того или иного романа – бесстыдная ложь. Нет спроса ни на кого из современных беллетристов.

– Одна только книга идет… Около тысячи экземпляров ежедневно.

– Какая?

– “Любовник леди Чаттерлей”».

Адамович замечает, что успех романа трудно объяснить исключительно его эротическими сценами. Они есть, публика прежде всего прочитывает и смакует именно «подробности», но роман ими не исчерпывается. Куда больше места в нем занимает «философия» Лоуренса. В отношении к ней критик беспощаден и точен:

«Отвлеченное, чисто умственное построение его, теоретические его взгляды не были ни оригинальны, сложны: есть вообще основание думать, что Лоренс не был очень умным человеком, и если судить по разговорам, которые ведут его герои, то это несомненно. Разговоры у Лоренса тяжеловатые, больные, долго и упорно вращающиеся вокруг того, что иногда могло бы быть выяснено или разрешено в двух словах».

Популярные в 20–30-е годы идеи о наступлении царства автоматов, машинной цивилизации пересказаны героями романа банально и близко к тексту других авторов. Но у книги есть и безусловные плюсы. И они, по мнению критика, связаны с биографическими обстоятельствами. Во время написания книги Лоуренс умирал, прощался с жизнью. Отсюда любование свободным течением жизненных соков, питающих бутоны и вызывающих священный трепет. Прощальный взгляд по-иному освещает натуралистические детали соитий леди Чаттерлей с егерем:

«Лоренсу подробности нужны, – или они кажутся ему нужны, – он ставит все точки над всеми i, все договаривает, все называет своими именами, с трудом, вероятно, заставляя себя делать это, будто совершая подвиг, “нужный нам в настоящее время”, но главное у него – это два человека, два существа, свободных от всякой лжи и как бы впервые увидевшие, впервые познавшие жизнь на лоне свободной, вечно живой, безгрешной и свободной матери-природы».

В финале критик снимает с автора все обвинения в порнографии, объясняя это высокой идеей, которая двигала Лоуренсом:

«В этой литературе хорошо именно отсутствие литературы, т. е. “литературщины”: черта редкая… Но о чем спорить нельзя, – это насчет намерений автора: они безупречны. Давать или не давать эту книгу в руки юным девушкам, – вопрос особый, но нет сомнения, что “Любовник леди Чаттерлей” написан поэтом, которому самое понятие “порнография” было совершенно чуждо».

Автором второго отзыва выступил молодой прозаик Владимир Варшавский. Он принадлежал к кругу авторов «Чисел». На страницах журнала им опубликованы несколько рецензий. В 7–8 номере «Чисел» за 1933 год он негативно отозвался о набоковском «Подвиге». По мнению Яновского, рецензия обязана целиком влиянию Иванова:

«Тут роль играл шарм и ловкость его литературной кухни. Он был умницей, поскольку можно считать умным человека, ставившего на бракованную лошадку. Лаской и таской он упорно добивался своего. Так, Варшавский, заслуживший репутацию “честного” писателя, по требованию Иванова пишет ругательную статью о Сирине (Набокове) в “Числах”. (“И зачем я это сделал? – наивно сокрушался он двадцать лет спустя, в беседе со мною. – Не понимаю”».

Конечно, текст Варшавского по степени накала нельзя сравнивать с печатно-непечатными отзывами Георгия Владимировича, но какой-то отблеск ивановского пламени в нем заметен. Интересно, что в рецензии нет ничего о самом романе. Варшавский разбирается с писательской типологией, пытаясь найти «клетку» для неприятного ему автора. Рецензент сравнивает Набокова с Буниным и делает вывод, что последний принадлежит к вымирающему виду русских писателей. На смену «последнему из могикан» приходят другие племена:

«Побеждает раса более мелкая, но более гибкая и живучая. Именно какое-то несколько даже утомительное изобилие физиологической жизненности поражает, прежде всего, в Сирине. Все чрезвычайно сочно и красочно и как-то жирно. Но за этим разлившимся вдаль и вширь половодьем – пустота, не бездна, а плоская пустота, пустота, как мель, страшная именно отсутствием глубины.

Как будто бы Сирин пишет не для того, чтобы назвать и сотворить жизнь, а в силу какой-то физиологической потребности. На это скажут: “Ну и хорошо, и птицы так поют”. Но человек не птица».

Завершается «рецензия» уже известным нам приговором:

«Темное косноязычие иных поэтов все-таки ближе к настоящему серьезному делу литературы, чем несомненная блистательная удача Сирина».

К этому номеру «Чисел» мы вернемся совсем скоро. Там есть еще любопытные страницы, помимо разоблачения словесного фокусника и фигляра Сирина. А в № 6 «Чисел» мы находим отзыв Варшавского на роман Лоуренса. По сравнению с