Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

Скорее всего, заразила его какая-то женщина из Ночного Города. Джойс знал, что в 1904 году подхватил гонорею, возможно, и сифилисом заразился тогда же – и в этом случае счел, что исчезновение симптомов означает излечение, тогда как на деле речь шла об инкубационном периоде сифилиса. Тем же летом он познакомился с Норой, осенью они вместе уехали из Ирландии, а когда симптомы вернулись, причем с ухудшением, – он наконец осознал, в чем дело. Вне зависимости от того, где Джойс заразился, на момент его длительной болезни в 1907 году все уже было ясно. В Дублине Джойс предпочитал считать болезни вроде сифилиса «венерическими невзгодами»[1728], а не Господней карой, но, когда он оглядывался на прожитые годы из 1930-х, ему, видимо, сложно было смириться с тем, что десятилетия боли и слепоты стали последствием одной неудачной ночи не с той проституткой, что жизнь художника, который умел «впиться в смысловое средоточие всего сущего», зависела от какой-то бактерии. Даже Господня кара выглядела убедительнее.

Пусть католицизм и казался Джойсу одиозным, но религия обладала завидной способностью все объяснять. Сифилис мог стать Господним наказанием за проступки, которые не ограничивались визитами в Ночной Город. Он мог стать наказанием за отказ жениться на Норе, за то, что он заразил ее сифилисом, за сексуальную неразборчивость, богохульства, за возведение богоборцев в ранг героев, за отказ помолиться у смертного ложа матери. Логично, что несговорчивость Джойса усугубляла наказание: упорным отказом от покаяния, его стремлением не только высказываться против Бога, но и уснащать своими кощунствами и непристойностями «Улисса». Многочасовые мучения и медленно подступавшая слепота, возможно, и несли в себе некий высший нравственный смысл.

Джойс, однако, не принимал права Бога наказывать, и отрицание самой возможности божественной кары вынуждало его мириться с куда более катастрофической реальностью: болезнь просто взяла и случилась. Если столь страшные страдания не являются частью нравственного порядка вселенной, их приходится считать бессмысленной банальностью. Проклятие – единственная альтернатива произволу бактерии. Джойс всю жизнь прожил, пытаясь соотнестись с этим произволом, примирить свой эгоизм с империей микробов, – пожалуй, такой урок слишком непомерен для эпифаний. Да, он отказывался признавать разгневанного Бога, но никогда не мог полностью этого Бога утратить, поскольку проступки Стивена Дедала и Леопольда Блума, как и воплощенные в них неприглядные истины, в определенном смысле были исповедью в фантастическом обличье, словами раскаяния, написанными в надежде на отпущение грехов. Индивидуализм, ставший определяющим в творчестве Джойса, так и не вышел из тени католицизма – самой жесткой и иерархической властной структуры, какая была Джойсу ведома. Джойс долгие годы работал над «Улиссом», и словом, которое он в последний момент прислал Дарантьеру в телеграмме, было «искупление».

25

Обыск и конфискация

Первая поправка не могла защитить ни «Улисса», ни другие книги, которые американские власти сожгли до него. Свобода слова, которую американцы считают одной из основ демократии, стала настоящей свободой только к середине ХХ века. Когда был принят Билль о правах, Первая поправка якобы защищала граждан от «предварительных ограничений», запрещая федеральному правительству препятствовать любой публикации до того, как она будет напечатана. При этом за властями сохранялось право запретить распространение любых материалов, «дурно воздействующих» на обычного читателя, и любая подрывная идея (в том числе являющаяся простым изложением фактов[1729]) могла попасть под запрет, если ее публиковали или оглашали публично. Даже если высказывание и не считалось подрывным, отдельный штат, например Нью-Йорк или Огайо, мог наложить на него запрет, поскольку судьи исходили из того, что Первая поправка действует только на федеральном уровне. Представление о том, что Конституция защищает свободу слова как от федеральных, так и от местных властей, начало формироваться только в 1925 году[1730].

После появления Закона о шпионаже суть Первой поправки стала видоизменяться. В паре решений Верховного суда за 1919 год, касающихся памфлетов, направленных против участия в войне, судья Оливер Уэнделл Холмс косвенным образом расширил диапазон Первой поправки. А именно: он сократил область не подпадающих под нее высказываний от имеющих «дурную направленность»[1731] до тех, которые представляют собой «очевидную и непосредственную опасность»[1732] для общества. Еще решительнее Холмс сформулировал свое инакомыслие в деле «Абрамс против Соединенных Штатов»:

Когда станет ясно, что время вносит коррективы во всевозможные противоборствующие убеждения, возможно, люди уверуют – причем не исключено, что даже сильнее, чем в основы собственного поведения, – в то, что общего блага, к которому все стремятся, проще всего достичь через свободный обмен идеями, что лучшей проверкой на истинность служит способность мысли победить в рыночной конкуренции и что истина – это единственная территория, где можно невозбранно исполнять задуманное[1733].

Свобода слова была конституционной свободой, поскольку она создавала условия для постижения истины, а точнее – формировала свободный рынок идей. Вот только Холмс считал, что рынок этот открыт не всем идеям. В Первой поправке прежде всего имелись в виду откровенно политические высказывания, целью которых было лучшее будущее всего общества. Именно через свободу слова обществу проще всего было достичь стабильности в тревожные времена, когда нелегко приходится всем противоборствующим убеждениям, но при этом сама по себе свобода слова не являлась противоборствующим убеждением. Она скорее была способом противодействия политическим сомнениям. Так что взывать к Первой поправке при защите романа вроде «Улисса» – даже если бы в нем и не было непристойностей – было попросту абсурдно.

Одним из немногих людей, считавших, что «Улисса» все-таки можно легализовать в США, был адвокат по гражданским правам по имени Моррис Эрнст. Рассчитывать на Первую поправку не приходилось, однако Эрнст полагал, что сможет не только убедить федеральное правительство, что «Улисс» обладает номинальной ценностью на рынке идей. Он убедит правительство, что «Улисса» необходимо признать современной классикой.

Эрнст был сыном еврейского иммигранта из Чехии[1734], который прибыл в Штаты с биркой на шее – на ней был написан адрес родственника. Семья его то преуспевала, то беднела[1735]. Часть детства, пришедшегося на 1890-е годы, Моррис провел в Нижнем Ист-Сайде, одном из самых неприглядных кварталов, но потом семья перебралась в Гарлем, а позже в Верхний Ист-Сайд. В годы семейного благополучия Эрнст учился в школе Хораса Манна, готовился там к поступлению в университет, был зачислен в Колледж Уильямса, поскольку недобрал баллов в Гарвард (письмо с отказом в зачислении он сохранил, чтобы вдохновляться на дальнейшие свершения[1736]). По окончании университетского курса он из чистой прихоти поступил на вечернее отделение Нью-Йоркской юридической школы, а зарабатывал тем, что продавал мебель. Открыл, тоже из чистой прихоти, вместе с двумя друзьями небольшую юридическую фирму, которая