Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

океан, или просто по своей доходчивости сразу запомнилась — не знаю, но слова «безусловно, где-то повстречается с человеком человек» Поль Робсон пел уже с нами и со всеми, кто сидел вокруг маленького, но такого дружеского стола.

Когда наш дорожный репертуар был исчерпан, мы, смотря виноватыми глазами на Эсланду, робко попросили:

— Поль, ну хотя бы одну свою песню…

Что-то светилось в глазах Робсона такое, что нам не надо было повторять просьбу. Робсон запел. И снова, как когда-то в зале Чайковского, мы услышали и «Спи, мой бэби», и его любимого «Водоноса», и другие песни. Робсон сидел перед нами, прикладывая на низких нотах ладонь к уху. Видимо, он сам получал удовольствие и от того, что он с нами, и что он снова здоров, и что его так бережно слушают… Он пел, и с каждой песней голос его крепчал, словно освобождаясь от какой-то тяжести… И вдруг зазвучал совсем по-молодому:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек;

Я другой страны такой не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Теперь уже снова мы пели с Робсоном, и не только мы, но и все, кто сидел за столом, на маленьких скамеечках, а то и просто на ковре…

Робсон ушел раньше других — ему нужно было отдыхать. А в комнатах еще долго звучали американские и русские песни.

* * *

На другой день Борис Полевой, навестивший Поля Робсона дома, привез нам его фотографии с теплыми, дружескими надписями. И в этот же день мы получили от Альберта Кана вместе со словами привета семь красных роз.

1955—1956

ЕЩЕ РАЗ АМЕРИКА

НЬЮ-ЙОРК СВЕРХУ И СНИЗУ

— Зачем вы второй раз едете в Соединенные Штаты? — спросил меня Николай Погодин, когда мы перед отлетом встретились в Союзе обществ дружбы. — Меня никто бы второй раз туда канатом не затащил. Сейчас у меня там есть дело — хочу узнать побольше об Эйнштейне. Сдал в МХАТ пьесу. А есть некоторые сомнения…

Он был перед отъездом взъерошенный и колючий. Но это продолжалось, пожалуй, только до момента, пока наш ТУ-104 не взял курс на Копенгаген, где предстояла пересадка на американский самолет. Прирожденный журналист и газетчик, Погодин сразу почувствовал себя, что называется, в своей тарелке, когда мы бродили по огромному, вновь выстроенному зданию аэропорта в Копенгагене, разглядывая его строгие линии. Раньше здесь был небольшой и какой-то очень тихий аэропорт. От него веяло домашним уютом. Сейчас датчане построили огромное здание, и оно как бы все гудело от величины.

— Летать интересно, — сказал Погодин, — узнаешь не только страны, в которые летишь, не только тех, кто живет в них, но и тех, кто с тобой летит. Ездил я в Англию с некоторыми… Неожиданный народ. Откуда что берется! Такой восторг…

Погодин не стал распространяться дальше, видимо присматриваясь, как себя поведет его спутник, оказавшийся с ним в одной упряжке по путешествию от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса.

Стрелки по московскому времени уже показывали час ночи, в Нью-Йорке, когда самолет побежал по асфальту, было пасмурное предвечерье. Багрово-красное солнце еще где-то путалось в облаках.

Нас встретил высокий седой человек с орлиным носом. Это был Роберт Даулинг. В Нью-Йорке мы пользовались его гостеприимством. Даулинг, официальная должность которого что-то вроде министра культуры штата Нью-Йорк, — большой знаток и покровитель различных жанров искусств, бизнесмен, владелец театров и других зрелищных организаций, большой поклонник советского искусства. Поздно вечером в отеле «Карлейл» он показывал нам апартаменты президента Соединенных Штатов Кеннеди, которого ждали в эти дни в Нью-Йорке. Здесь президент собирался отпраздновать свое сорокапятилетие.

С высоты тридцать седьмого этажа сонными глазами смотрели мы из номера президента на переливающийся огнями ночной Нью-Йорк.

— Сверху красивое зрелище, — сказал Николай Федорович. — Посмотрим его вблизи, снизу.

…Был май. Месяц для Нью-Йорка обычно не очень жаркий, но на этот раз стояла духота с частыми грозами.

В первые дни мы были заняты обычной туристской деятельностью. Даулинг уделял много времени нашей группе. Вместе с нами он поехал за город, чтобы показать строительство одного из научных центров.

Где-то около полудня мы перемахнули словно качающийся в голубой дымке широкий мост через Гудзон и оказались в другом мире. Только быстро мчащиеся автомобили напоминали нам о том, что мы в Америке, «сверхиндустриальной» стране.

У обочин дороги цвела сирень, белые, похожие на кашку цветы. Лежали на траве люди, возле них бегали белокурые ребятишки. Среди кустов сирени изредка мелькали лани. Вскоре мы очутились в садовом хозяйстве, знаменитом тем, что в нем выращивается, как нам было сказано, один миллион двести пятьдесят тысяч тюльпанов. Собранные на небольшой территории, они выглядели очень красиво: красные, ярко-желтые, розовые, белые, черные… Здесь же на берегу пруда бродили розовые фламинго, павлины, переливающиеся оперением под солнечными лучами. И все же смотреть, собственно говоря, здесь было не на что. Но Даулинг проявлял такую заботу и заинтересованность, что невольно мы вникали в каждую деталь этого хозяйства, уже сейчас дающего большую прибыль.

Мы ехали с Погодиным в одной машине. Один из сопровождавших нас представителей туристской фирмы жаловался на дороговизну.

— Я зарабатываю для Америки прилично, шесть тысяч долларов в год. Но у меня учится на металлурга в политехникуме сын. Я должен, да и не только должен, но и плачу за его учение тысячу двести долларов в год. Очень дорогая квартира. Всюду нужны деньги. У меня больное сердце, колет все время. Сначала я тревожился. Хотел пойти к врачу. Но это очень дорого. Привык к боли. Помял крыло на машине. Чтобы выправить, нужно десять долларов. Решил — обожду, езжу с помятым крылом. Привык.

Мы подъехали к деревянным домикам, полускрытым соснами.

— Здесь помещается научный центр, в котором происходят конференции, — сказал нам гид.

Но никаких признаков научного учреждения не было видно. Просто стояли удобные коттеджи, с хорошими ваннами, с красивыми электрокаминами и телевизорами. Когда в коттедже нам показали ванную и уборную, Погодин возмутился:

— Что мы, дома этого не видели? Зачем нам все это показывают?! Пусть приезжают ко мне, я им покажу все что надо. Поехали домой.

Домой — это уже означало в Нью-Йорк, в гостиницу.

Вечером мы смотрели на Бродвее пустенькую оперетту «Камелот», повествующую о жизни короля Артура и рыцарей Круглого стола.

Зрителей было не очень много. Оперетта поставлена примитивно, режиссуры никакой, певцы просто подходят к рампе и поют в публику. Наши еще не перестроившиеся организмы властно тащили нас