Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

— Надо не бояться прощаться с прошлым, как бы мы ни привыкли к нему. Не удивляйтесь, что я говорю об этом сейчас.

— Вы думаете об Эйнштейне?

— Какая разница, о чем я думаю?

Надо сказать, что в Чикаго я летел со смешанным чувством: желанием увидеть это чрево Америки и вместе с тем ожиданием каких-нибудь происшествий. Но с первой минуты приземления на чикагском аэродроме, когда нас встретил громкоголосый и очень сердечный человек мистер Терман, и до последней минуты, когда мы покинули Чикаго, взяв курс к берегу Тихого океана, мы ощущали постоянную заботу и внимание наших чикагских друзей.

Красив Чикаго по вечерам. Особенно он красив в районе побережья озера Мичиган. Много мне в жизни довелось повидать круто выгнутых побережий: и знаменитое «ожерелье Бомбея» с его разноцветными огнями, и чудесное побережье вечернего Баку, да и другие… Мы наблюдали побережье Мичигана из окон огромной квартиры одного из крупных дельцов, строителя Ньюмена, пригласившего в свой дом советских туристов. Видит бог, мы не собирались дискутировать в доме чикагского преуспевающего бизнесмена по вопросам изобразительного искусства. В конце концов каждый развлекается как может. Одним нравятся пейзажи Шишкина и Айвазовского, другим — изображенный на холсте бред пьяного маляра или словно выдавленные из тюбиков внутренности бычка. Но не видеть коллекции, собранной хозяйкой дома, было невозможно. Молча, стараясь быть учтивыми, мы переходили от полотна к полотну. Хозяева и их друзья так же молча наблюдали за нами. Какие вызовут впечатления у гостей произведения известных американских художников-абстракционистов? Хозяин дома, очень вежливый человек, с легкой улыбкой наблюдал за нами. Наконец дело дошло до конструктивных изделий. Мы остановились возле одного из них. Трудно было сказать, что находилось перед нами. Основанием конструкции являлся обыкновенный старый, вероятно выброшенный в металлолом, автомобильный мотор. В него были впаяны не то жестяные ребра, не то перья, приделана проволока… Погодин никогда не был пуританином в искусстве. Смелый новатор в театре, он и в живописи поощрял поиски художников-реалистов, но здесь… Здесь надо было наблюдать за ним, чтобы понять всю сложную смену чувств, замелькавших в его глазах. Если бы это было у нас, можно представить, как бы он поиздевался над этой «конструкцией», он был в гостях… Озорная усмешка бродила в его прищуренных, под нависшими седыми бровями, хитроватых глазах. Может, следовало перейти к другому экспонату, но почему-то все задержались возле старого автомобильного мотора. Все ждали, что скажет Погодин, известный советский драматург (об этом в Америке уже знали из газет).

— Сколько вы заплатили за эту штуку? — вдруг спросил Погодин.

Хозяин дома, вероятно, ожидал чего угодно, только не этого вопроса. Он пожал плечами.

— Платил не я… жена. По-моему, тысячи полторы долларов.

— Пожалуй, автомобиль не стоил столько?

— Такой ничего не стоит… У жены есть свободные деньги, вот она и коллекционирует.

— Понятно, — сказал Погодин. — Вы же строите удобные для человека дома, вы не можете увлекаться таким искусством.

— Я не увлекаюсь, это жена, — уже виновато ответил Ньюмен.

— Жены — опасные люди, — сказал Погодин.

— Мистер Погодин, какое название вы дали бы этому произведению? — спросил один из гостей.

Погодин критически посмотрел на говорившего:

— Сазан на болоте.

— Что такое сазан?

— Рыба.

— Ах, рыба!.. Да, пожалуй, тут что-то есть.

Так автомобильный мотор получил наименование.

У нашего хозяина были в гостях дельцы, владельцы предприятий. Один из них, Бернард Джекобс, владел радиостанцией, специализировавшейся на музыкальных и литературных передачах.

— Мы передаем русскую музыку, — сказал он. — У нас ее любят.

— Какую музыку?

— Чайковского… — И наш собеседник запнулся.

— Напойте ему, иначе он не поймет, — шепнул мне Погодин.

Я напел Джекобсу несколько ставших знаменитыми в мире тактов…

— Шостакович… Седьмая симфония.

— А это? — Последовало еще несколько тактов.

— Римский-Корсаков. Ария Варяжского гостя.

Игра понравилась. В комнате зазвучало: «Эй, ухнем», «Полюшко», «Катюша», «Подмосковные вечера»…

Джекобс безошибочно угадывал мелодии. Потом вдруг поднялся.

— Я сделаю вам сюрприз. Хотите услышать сейчас по радио русские песни?

Кто мог отказаться от такого соблазна?

— Через десять минут мы включим радио, — сказал Джекобс, вернувшись в комнату после телефонного разговора.

И в самом деле, через десять минут комната наполнилась задорными голосами Ансамбля песни и пляски Советской Армии. «Калинка-малинка»… Затем зазвучала «Катюша», а закончилась эта передача какой-то несусветной клюквой, сделанной а-ля Лещенко. Но тем не менее обещание было выполнено.

— Вот тебе и калинка-малинка! — говорил Погодин, когда мы мчались вдоль темного озера Мичиган, возвращаясь в отель. — То сазан на болоте, а то калинка-малинка! Калинку-то они не для нас специально держали?

У ТИХОГО ОКЕАНА

— Это стыдно! — воскликнул Погодин. — Это недостойно человека!

Восклицание это вырвалось у Николая Федоровича, когда мы забрели на эстрадное представление, где демонстрировались полуодетые дивы и со сцены в публику летела похабщина и порнография.

— Обладать такой высокой техникой, интересными и умными машинами и быть такими нищими духом!

Путешествие подходило к концу. Нагрузка, постоянный недосып, резкая смена температур давали себя знать. Николай Федорович устал, да и все мы тоже.

Тем не менее Погодин бодрился, хотя уже здесь он чувствовал недомогание. В Нью-Йорке и Вашингтоне стояла изнуряющая жара, здесь же, на берегу Тихого океана, было днем тепло, а к вечеру сыро и прохладно.

Недалеко от Сиэтла, в Портленде, когда-то приземлился Валерий Чкалов, перелетевший Северный полюс. Об этом здесь еще помнили. Нас встретили с любопытством. Отбоя не было от репортеров. На выставке за нами бродила стая кинооператоров хроники и телевидения. Они проникали всюду, даже в ресторан, ловя момент, когда ты отправляешь сандвич в рот. Это и смешило и раздражало Погодина. Отмахиваясь от них, он говорил:

— Да что вы в самом деле? Где вас этому обучали?

В вечерней газете на первой странице был напечатан огромный снимок, изображающий Погодина во время осмотра выставки. И подпись: «Знаменитый русский драматург».

Долго Николай Федорович стоял возле одного из экспонатов выставки. Это был большой макет, изображающий крестьянскую ферму в будущем. Авторы макета упрятали все сельские постройки в скалу.

Вокруг кипела жизнь, своя, непохожая на нашу, но жизнь, где люди радовались солнцу, музыке, свежему ветру, струящемуся от океана… А под стеклом виднелась картина, нарисованная мрачной прозорливостью ожидания ядерной войны.

— Какая гениальная предусмотрительность! — сказал грустно Погодин и отошел в сторону.

Над выставкой возвышалась гигантская башня, вершина которой представляла широкую, оборачивающуюся в течение дня площадку, над которой был расположен ресторан.

Нас пригласили подняться наверх и полюбоваться предвечерней панорамой Сиэтла.

Погодин отказался.

— Плохо переношу высоту, голова кружится. Поднимайтесь,