Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

Когда через час мы спустились на землю, то нашли Николая Федоровича сидящим на скамейке и что-то записывающим в блокнот.

— Так быстро? — сказал он, недовольный, что ему помешали. — Что у нас еще осталось?

— Есть художественная выставка.

— Идемте… Смотреть положено все, что тебе показывают.

Выставка как выставка. Никаких новостей. Так сказать, прикладная часть к технике. По одной картине Рембрандта, Рубенса, Гойи… И конечно, без счета абстракция на холсте и в глине. Может быть, мы и прошли бы так, не задерживаясь у полотен, если бы буквально уже у выхода не услышали звон. Мы оглянулись. Что бы это означало? Время было позднее — выставка закрывалась? Нет, как будто все в порядке. Одинокие посетители неторопливо передвигались у стен. Смотрители стояли на местах. Так, оглядываясь, мы незаметно остановились перед какой-то трудноописуемой фигурой, составленной из проволоки, железных стержней, каких-то привесок, тряпочек, висящих там и сям. Напротив конструкции стоял, добродушно улыбаясь, полный полисмен. И в это время стерженьки зашевелились, задвигались, зашелестели, и в зале раздался металлический звон.

Серьезно смотреть на это зрелище было невозможно. Мы стояли около фигуры и дружно смеялись. Глядя на нас, смеялся и полисмен.

— Это уже почище сазана на болоте, тут и сравнений не подыщешь, — сказал Погодин.

Мы вышли на улицу. Автобус опаздывал. Было прохладно. С океана дул холодный, пронизывающий ветер. По тротуару ходил мальчишка-газетчик, предлагая газету, на первой странице которой виднелась крупная фотография Погодина.

Согревшись в автобусе, мы снова стали наблюдать за маленькими домиками, возле которых кто поливал из лейки цветы, кто подрезал газоны. Путь от выставки до гостиницы был немалый. Погодин молчал, а потом, когда мы были близко возле нашего пристанища, задумчиво сказал:

— Вот посмотрели мы ярмарку… Действительно пестро, действительно интересно. Но как же вот живут в этих домиках? Чем живут? Что связывает этих людей друг с другом? Город разбогател во время войны. Это мы знаем. Разбогател на лесе, на пшенице… Тоже знаем… Но вот как живет один человек, который аккуратно по вечерам поливает два куста своих роз и подрезает крошечный газон? Как живет мальчишка, что продает газеты? Собирается ли он стать миллионером? Что он знает о нас? Нет, тут одним посещением не обойдешься…

В Сан-Франциско Погодин почувствовал себя неважно. Какая-то боль не давала ему покоя. Наши друзья из из института дружбы «США — СССР» вместе с Тамарой Мамедовой повезли его к врачу. Мы тревожно ждали их возвращения. Но Погодин вернулся веселый, нагруженный порошками и пилюлями.

— Все в порядке, старик, — сказал он мне. — Мы еще поживем.

Программа встреч в Сан-Франциско была снова большая. В Сан-Францисском колледже мы встретились с преподавателями литературы. Снова Николай Федорович набросился с жаром на тех, кто пытался доказать, что советские писатели вынуждены писать то, что им диктуют свыше.

— Я беспартийный писатель, — говорил он, — всю свою жизнь я писал то, что хотел. Я писал все: и политические пьесы и легкие комедии, писал пьесы о Ленине. Но я сам, поймите меня, всегда сам выбирал себе тему. Я написал пьесу об Эйнштейне… Может быть, я тоже получил директиву свыше? Или я ее получил отсюда, из Америки? У нас широко ставят пьесы американских драматургов. — Он вытащил список. — Вот они… Издают американских писателей, и старых и новых… Вот они… А у вас боятся… Да, да, боятся поставить какого-либо советского драматурга. Дальше Чехова не пошли… Да поставьте хоть комедию какую. Безыдейную… У нас и такие есть… Неужели вам не интересно знать, как мы живем?

В беседе принимали участие люди, половина из которых знала русский язык. Некоторые знали его с детства, некоторые его изучали.

Под страстным напором слов Погодина они замолкали и еще до перевода на английский язык сочувственно улыбались.

Потом все вышли на зеленую лужайку, чтобы сфотографироваться. Беседа длилась больше двух часов, но все были довольны и веселы. Улыбался и Погодин.

— Вот так-то, старик, — говорил он, похлопывая меня по плечу.

Один из молодых профессоров, преподающий современную американскую литературу и отвергающий старых американских писателей, вызвался показать нам город. Мы сели в открытую машину и понеслись по аккуратным улицам Сан-Франциско. Подъехали к гордости Калифорнии — Золотому мосту. Ярко светило солнце. Синие волны плескались о могучие устои моста. Мы вышли из машины. В стороне с удочками в руках сидели рыбаки. Погодин улыбнулся:

— Неистребимое племя. Там, где рыба, там и рыбаки.

— Может, хотите, переедем через мост? — спросил профессор.

— А разве можно?

— А почему же нельзя?

— Хорошо бы дожить, чтобы нигде человеку запретов не было, — обратился Погодин к профессору. — Как вы думаете?

Профессор был молодой и легко, не раздумывая, сказал:

— Я уверен, что наше поколение доживет до этой поры.

— Ваш оптимизм мне нравится. Здоровый оптимизм. Тогда, наверно, и наши пьесы в Америке играть будут.

— Вот этого гарантировать я вам не могу, — пошутил профессор.

Но Погодин шутку не принял:

— Будут, будут! От нас деваться некуда.

…На другой день мы покидали Сан-Франциско. Автобус мчался по горбатым улицам города. В одном месте Погодин ухватил меня за руку:

— Смотрите… Эх вы, фотоаппарат не приготовили.

Вдоль стены какого-то фабричного здания в очередь стояли люди в поношенной одежде. На лицах их было выражение ожидания. И без пояснений было ясно: это безработные…

…В Лос-Анджелесе нас предупредили: никаких особых встреч не будет. Запланированы только посещения частных домов.

— Можно ли побывать в Голливуде?

— К сожалению, невозможно. В субботу и воскресенье Голливуд закрыт, съемок нет.

Нет так нет… Мы колесили на автобусе по пустынному огромному городу. Побывали возле Голливуда, там, где на цементных плитах сделаны отпечатки рук и ступней знаменитых киноактеров Америки.

Погодина пригласил один из известных писателей. За мной приехал в отель Роман Финдинг, бизнесмен, предприниматель, оборудовавший в Москве несколько современных химчисток и прачечных. Сидя за рулем машины, он несся по Лос-Анджелесу и все время говорил по-русски…

Как привез, так и отвез меня обратно гостеприимный хозяин.

В гостинице я встретил хмурого Николая Федоровича.

— Ну как провели время? — спросил он меня.

— Хорошо. А вы?

— Вообще-то интересно… Но странный человек этот писатель… Едва мы с ним познакомились, он уже поторопился надписать мне фотографию… Как будто я барышня какая… А впрочем, кто их тут поймет?

* * *

Утром мы улетали домой. Все были оживлены и довольны. Погодин сказал мне:

— Садись рядом со мной. Путь далекий, поговорим, подведем итоги.

Перед самой посадкой в самолет нас попросили сфотографироваться.

— Чтобы знать, кто погиб, если исчезнем где-нибудь в океане, — мрачно пошутил Николай Федорович.

А потом