Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

был долгий полет над землей, над океаном. В самолете Николай Федорович снова занемог. Но держался. Посадка была в Гренландии. За красными горами не то уже село, не то поднималось солнце — трудно было понять. Дул холодный ветер. В маленьком аэропорту, выпив по чашечке кофе, мы бродили, рассматривая сувениры из кости, теплые меховые шапки и рукавицы. Потом были пересадки в Копенгагене и Стокгольме. Всего в воздухе мы были 23 часа. Но, странное дело, чем ближе мы подлетали к Москве, тем лучше себя чувствовал Погодин. Он шутил, ходил по самолету, обменивался адресами и телефонами с товарищами по туристской группе, так и забыв «подвести итоги». И только в Шереметьеве, уже обнимая меня на прощанье и весело махнув рукой ожидавшей его семье, он сказал мне:

— Хорошая поездка. Интересная. Мы еще слетаем с тобой разок в Америку.

Слетаем? Да вот не пришлось… Но так и остался в памяти большой гражданин нашей Родины, горячий, страстный, умный и насмешливый Николай Федорович Погодин, как будто только что вышедший из боя:

— Куда им тягаться с нами?! Мы сила!

1964

В КУЭРНАВАКА, В ГОСТЯХ У СИКЕЙРОСА

Все уже кончалось, абсолютно все, наступал последний день Олимпийских игр — день финалов, день бурных страстей, радостей и страданий. Измученные переживаниями, наши сердца, да еще на такой солидной высоте, как 2240 метров, требовали духовной компенсации. Находясь в Мехико, мне, естественно, хотелось побывать у очень своеобразного художника, давнего друга нашей страны Давида Сикейроса. Но это оказалось не так просто. Сикейрос жил в это время в небольшом городке Куэрнавака, расположенном километрах в восьмидесяти от Мехико. Как и в каждом большом городе, художнику работать трудно, да еще такому известному и почитаемому, каким является Давид Сикейрос.

В таких случаях всегда борются два чувства: не мешать художнику, а с другой стороны, побывать у него, чтобы об этой встрече рассказать читателям.

В Мехико, во время Олимпийских игр, находилась киногруппа во главе с Василием Чичковым, писателем и журналистом, много лет своей жизни отдавшим Латинской Америке, изучению жизни ее народов. Он был хорошо знаком с Сикейросом еще в те годы, когда работал в Мексике специальным корреспондентом газеты «Правда». Кроме этого, он является автором впечатляющей картины о Мексике, которую, направляясь для съемки фильма о XIX Олимпийских играх, захватил с собой. Василий Чичков обещал «содействовать» нашей встрече.

Я сидел в огромном спортивном зале, где шло горячее соревнование наших и югославских баскетболистов, когда ко мне подошел один из наших журналистов и сказал, что Чичков просил, чтобы я немедленно приехал в советское посольство в Мехико, где в настоящее время находился Давид Сикейрос. Чичков показывал ему картину о Мексике. Я бы с удовольствием уехал: наши баскетболисты проигрывали, но, взглянув на часы, понял — ехать поздно, 10 часов вечера. До посольства около часа езды, улицы забиты автомашинами. Раньше одиннадцати не доберусь. С двойным чувством огорчения — наши проиграли — отправился я в обиталище журналистов — «виллу Пренсы», как по-испански называли дом, в котором жили журналисты в Мехико на Олимпийских играх.

Но утром настроение исправилось: я получил сообщение о том, что в субботу, накануне закрытия игр, Сикейрос приглашает нас к себе на обед.

Мы мчались по отличной дороге, ведущей в Куэрнавака. Сутолока олимпийской жизни не позволила раньше вырваться за пределы столицы, поэтому я жадно всматривался во все, что лежало по обе стороны дороги. Синие горы в легком тумане, долины справа от дороги. Небольшие бедные селения, табунки лошадей. В одном месте, возле отвесного ската, огороженного невысоким бетонным парапетом, Чичков остановил машину.

— Самое красивое место. Обычно здесь делают перекур.

Вместе с товарищами Чичкова, кинооператорами, мы вышли из машины. Место и в самом деле было привлекательным. Глубокая тишина висела над видневшейся внизу зеленой долиной.

— Здесь высота уже поменьше, чем в Мехико, — сказал Чичков, — а Куэрнавака еще ниже — полторы тысячи метров над уровнем моря. Там место вечной весны.

С этим мы и въехали в Куэрнавака. Мы медленно двигались по пустынным улочкам, где у заборов на тротуарах стояли под деревьями с яркими цветами оседланные лошади. Было тепло и пустынно. Изредка из раскрытых лавчонок, где над полками, набитыми всякой бакалеей, висели седла и уздечки, на нас глядели любопытные глаза.

Вскоре на небольшом взгорье мы увидели поднимающееся над высоким каменным забором огромное яркое панно. Это была вилла, а точнее, мастерская Сикейроса. Около ворот стояли две легковые автомашины. Потоптавшись в нерешительности у калитки, мы позвонили. Калитка открылась. Из нее выглянул привратник.

Чичков сказал ему несколько слов.

Привратник закрыл перед нами калитку, но вскоре вернулся и сказал:

— Проходите в сад и обождите. У маэстро гости.

— Наверно, журналисты… — решили мы. — Ему и здесь покоя не дают.

Мы прошли в сад. Небольшой, с цветущими кустами роз, зелеными газонами, ярко-синим бассейном. Был полдень. Солнце изрядно припекало. Кинооператоры деловито начали искать точки, откуда можно было снимать художника. Мы с Чичковым укрылись в беседке. Весело щебетали какие-то птички. Полчаса. Час. Сикейроса не было, Чичков поднялся и ушел в мастерскую. Вскоре он вернулся и сказал:

— У него французы, немцы, аргентинцы и бразильцы… Бесконечное интервью под палящим солнцем. Идемте, будем выручать нашего друга.

Мы оказались в большом дворе, с двух сторон которого поднимались огромные, мгновенно поражающие взгляд металлические панно. Мы уже слышали о работе, которую взял на себя Сикейрос, по оформлению зала Полифорума в строящейся в Мехико огромной гостинице. Часто, проезжая по вытянувшейся посредине города улице Инсурхентес, на одном из углов мы замечали часть этого панно, на том месте, где начали возводить стены отеля.

Теперь мы видели гиперболически увеличенные фигуры этой сложной, еще монтируемой композиции, возле которой стояли высокие леса. Во дворе работало не менее десятка электросварщиков, резчиков металла, монтажников и художников — подручных Сикейроса. Это не была обычная студия художника, а скорее монтажная мастерская, заполненная сталью, проволокой, листами железа, сотнями больших банок с краской, освещаемых голубыми огнями электросварки. Здесь каждый был занят своим делом. Все работали, не обращая внимания на художника, окруженного группой людей разного возраста. Журналист в сером костюме, словно экзаменуя Сикейроса, задавал ему на французском языке вопросы по поводу последних студенческих волнений, всколыхнувших всю страну перед Олимпийскими играми. Рядом стояли два литератора из ГДР, обращавшиеся к Сиксйросу с вопросами на испанском языке: они были участниками Интернациональных бригад в Испании. Хрупкая девушка с блокнотом в руках стенографировала ответы Сикейроса, а ее друг, совсем еще подросток, почти вплотную снимал каждый поворот головы художника… Сам