Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

Увидев нас, он, чуть раздвинув окружающих, потянулся к нам руками и, улыбаясь, по-русски произнес:

— Говорит товарищ Сикейрос! Красной Армии ура! Здравствуйте, товарищи.

Чичков сказал мне, что Сикейрос, будучи в Москве, запомнил эти русские слова и при встрече с советскими гостями всегда произносит их.

Наш приход все же сократил эту затянувшуюся пресс-конференцию. Француз и товарищи из ГДР попрощались я отправились к автомашинам. Но аргентинцы и бразильцы остались и пошли вслед за Сикейросом в сад, в беседку. Там они продолжали задавать свои вопросы. Девушка стенографировала, а юноша снимал каждый поворот головы художника. Но вдруг Сикейросу все это надоело.

Обращаясь к нам, он сказал:

— Куда-то исчезла Анжелика. Если она приедет, мы обязательно пообедаем.

Дотошные корреспонденты все не уходили.

Тогда Сикейрос сказал:

— Все… Все. На этом кончаем.

Юноша спрятал фотоаппарат, девушка со вздохом свернула тетрадь.

Мы остались одни в беседке. Я спросил:

— Неужели так каждый день?

— О, что вы, — ответил Сикейрос, — сегодня это ничтожно малое количество. Последний день Олимпийских игр, вероятно. Бывают дни, когда одновременно приезжает по нескольку автобусов… Человек по двести…

— По двести?!

— Да… Все хотят посмотреть на старого чудака, который никак не хочет угомониться… И все спрашивают, спрашивают…

— И вы отвечаете?

— Конечно… Пусть знают, что думает Сикейрос. Я привык к гостям… И к русским гостям. Я еще был знаком с вашим послом в Мексике, мадам Коллонтай… К сожалению, она не долго смогла жить у нас… Она плохо переносила высоту. К этому надо привыкнуть… Я встречал здесь вашего Маяковского. Он отлично себя чувствовал у нас… И мы очень дружили с Эйзенштейном. Он здесь работал, снимал фильм о Мексике.

В это время около беседки появилась немолодая женщина.

— Анжелика приехала… Я думаю, она накормит нас обедом. — Сикейрос обратился к ней:

— Все готово?

— Да, конечно.

— Прошу, товарищи.

Мы отправились в старый дом с толстыми стенами. В доме было прохладно. В столовой стоял простой, уже накрытый стол. В комнате появился юноша.

— Мой внук, Давид… Будет художником… Способный мальчик. Покажи, Давид, что ты сделал.

Давид принес небольшой холст, на котором был изображен горный пейзаж в сиренево-голубых тонах. Сикейрос придирчиво повертел его в руках, передал его мне.

— Правда, будет художником?

За обедом он вспоминал посещения Советского Союза. Вспоминал художников и скульпторов, с которыми встречался в Москве. Несколько раз повторил по-русски: «Говорит товарищ Сикейрос», — и весело смеялся. Видно было, что всеми делами в доме Сикейроса ведает его жена Анжелика. За всеми справками и подтверждениями он обращался к ней.

Нам очень хотелось вытащить Сикейроса к огромным панно и там, возле них, поговорить с ним. Мы знали, что он большой наш друг. Сердцем и словами высказывал и раньше, и в последнее время полную поддержку политике Советского Союза, споря с теми, кто вокруг событий в Чехословакии пытался сколотить антисоветскую платформу. Нам хотелось услышать, что сам Сикейрос думает о своей работе. Откровенно говоря, мы побаивались, что снова подкатит к дому Сикейроса машина, а то и несколько, и мы окончательно потеряем возможность побеседовать с художником. Впрочем, он и сам чувствовал, что мы приехали не для того, чтобы посидеть у художника за обеденным столом. Поблагодарив жену за вкусный обед, он повел нас через закрытые помещения студии. Коротко объясняя каждую деталь композиции, воспроизведенную на фотокопии, он снова привел нас во двор, где высились раскрашенные металлические конструкции. Двор был уже пуст. Его помощники ушли на обед. Мы остались лицом к лицу с трудно воспринимаемой композицией да еще целиком не смонтированной. Я спросил:

— Какая основная идея, мысль лежит в вашем труде?

— Революционная история борьбы народов Латинской Америки за свою свободу и независимость, — ответил Сикейрос — Видите фигуры? Они для вас живут порознь, а для меня они вместе… Вот этот негр, висящий на веревке, — это страшное преступление ку-клукс-клана… Уже мертвый, он обращается ко всем — так не только было, так еще расправляются с нами и сейчас… А вот мать с мертвым ребенком… Это голод… Это тоже в Латинской Америке — нищета, бедствия… Все это еще есть… Есть, но не должно быть. Художник не имеет права стоять в стороне от борьбы. Его искусство, если он в совершенстве владеет им, должно впечатлять людей, будить мысли и чувства на борьбу.

До встречи с Сикейросом мы уже немало побродили по картинным галереям и музеям Мехико. Особо большое впечатление произвело на нас народное искусство Мексики, бесчисленные фрески, изображение народных обычаев, праздников, трудовых процессов. При всей индивидуализации типов они все же были как бы обобщенными композиционной манерой многих безвестных художников. В самом Мехико существует огромный Антропологический музей с прекрасными экспозициями, дающими полное представление об истории страны, обычаях народов Мексики. Может быть, под влиянием всего виденного до встречи с Сикейросом у меня сложилось впечатление о том, что, несмотря на его редкую художническую индивидуальность, манеру творчества, которую вряд ли могут воспринять сторонники канонического реализма, все же глубинные истоки творчества Сикейроса, если можно так сказать, вытекают из народного мексиканского искусства. С некоторой тревогой я задал такой вопрос Сикейросу. Он ответил не сразу. Возможно, вопрос этот был неожиданным для такого большого художника. Сикейрос не торопился со мной соглашаться.

— Не думаю, чтобы это было непосредственное влияние… Народное творчество, как бы оно ни было привлекательно, все же остается безымянным, а значит, малоиндивидуальным… — Сикейрос на мгновение остановился, словно взвешивая каждое слово. — Впрочем, отрицать полностью не могу… Возможно… Главное же в том, чтобы чувствовать, чем живет твой народ… Я живу этим… И это как бы подсказывает мне и форму и содержание. Поэтому я каждый день взбираюсь на эту площадку. — Он показал на леса, придвинутые к краю композиции, туда, где из-за забора свесились во двор гроздья фантастически ярких цветов, растущих на каком-то неизвестном нам дереве. — Я хочу, чтобы то, что сделано мною, ежедневно напоминало людям, сидящим в зале Полифорума, о том, что народ еще беден, голоден… В этом зале будут выступать наши ансамбли, они будут петь песни, танцевать, но все должны знать, что жизнь — это не только танцы, что главное в жизни — борьба. — И тут Сикейрос снова улыбнулся.

Пора прощаться…

Кинооператоры за это время сделали несколько кадров, но для них это было явно недостаточно. Василий Чичков спросил Сикейроса, нельзя ли еще приехать, чтобы поснимать Сикейроса для нового фильма.