Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

ломаного гроша?! Но ведь это не только для самой Америки. Эти фильмы, как змеи, расползаются по всему миру. Они будят в человеке не только страх, но и звериные инстинкты. Мерзость!

Молча мы вышли из кинотеатра. Рядом с нами молча выходили мексиканские юноши и девушки. Те самые молодые люди, которые так темпераментно разговаривали возле театра до начала сеанса.

Несколько лет назад, в последний год жизни Николая Федоровича Погодина, уже в конце нашей поездки по Соединенным Штатам оказались мы с ним в Лос-Анджелесе. Погодин очень хотел посмотреть Голливуд, побеседовать с актерами и режиссерами. Были праздничные дни, и в Голливуд мы не смогли попасть. Но встреча с кинодеятелями все же состоялась в доме одного из кинорежиссеров. Хозяин и все, кто был тогда в том доме, дружески отнеслись к нам. Много расспрашивали о советском кинематографе, о знаменитых наших актерах, вспоминали Эйзенштейна, Григория Александрова, Александра Довженко, Любовь Орлову… Они знали лучшие наши фильмы. Николай Федорович был в хорошем настроении, отвечал на вопросы весело и остроумно. Я сидел рядом с печальной, еще не старой женщиной, говорившей на русском языке. Среди веселья и оживления, царивших в тот вечер, она выглядела странно.

— Мы живем в каком-то кошмарном сне, — говорила она. — Дети наши ни во что не верят, ни о какой морали не может быть и речи. В тринадцать — четырнадцать лет наши дочери уже знают все… Остановить мы их уже не можем. Тех, кто пытается как-то остановить все это, не слушают, на них смотрят, как на сумасшедших… И самое страшное, что вот эти люди, которые сидят вокруг нас, эти люди и делают все, чтобы все так было… Деньги, коммерция, бизнес — остальное не имеет значения… У меня дочь, ей семнадцать лет, мне страшно на нее смотреть… Что с ней будет? Что будет с нашим обществом?

Возвращаясь в отель, мы с Погодиным обменивались впечатлениями.

— Чудны́е люди, — говорил Погодин, — такие отзывчивые, гостеприимные, но удивительно странные… Реклама, успех, бизнес… Как будто ничего другого нет на свете… Нет, милый друг, скорее, скорее домой, к нашим спорам, но своим, без всего этого… Больные какие-то они…

Встречу на берегу Тихого океана в доме американского кинорежиссера я запомнил, а особенно надсадный разговор с неизвестной мне женщиной, как-то по-детски открывшей душу. С тех пор я не был в Соединенных Штатах. Теперь мне снова предстояло побывать в Нью-Йорке…

АНТОН РЕФРЕЖЬЕ У НАС В ГОСТЯХ

Совсем недавно редакцию «Огонька» посетил американский художник Антон Рефрежье. Мы напечатали четыре полосы репродукций его картин. Наши читатели тепло приняли эту публикацию.

— Просто хотел познакомиться с вами, — сказал Рефрежье. — Я был очень обрадован, что советский журнал опубликовал мои картины. Я получил десять экземпляров журнала и подарил своим друзьям. Подарил журнал и Рокуэллу Кенту, он мой друг и большой друг советского народа. Репродукции его картин вы также печатали.

Естественно, мы были также рады тому, что большой американский художник по собственной инициативе посетил наш журнал. Он собирался в канун этого года побывать в гостях у Рокуэлла Кента. Мы попросили Антона Рефрежье передать нашему старому другу новогодний привет и поздравления.

Во время беседы я сказал, что совсем недавно побывал в Нью-Йорке.

— Какие впечатления вы вывезли на этот раз? — спросил меня Рефрежье.

Я ответил, что впечатления я «вывез» самые тяжелые.

— Да-а… — задумчиво сказал Рефрежье. — Все это так… Но вы, к сожалению, не повидались с людьми, которые в тяжелых условиях ведут борьбу за то, чтобы оздоровить американское общество. У вас в Америке много настоящих друзей.

— Согласен с вами. Со многими мы знакомы и дружим с ними… И никоим образом не соединяем их со всем, что нещадно позорит Америку. Мы с уважением относимся ко многим и многим американцам. Знаем их нелегкую жизнь. Знаем, как им трудно жить в атмосфере угроз и беззакония… Но от правды никуда не уйдешь. С нового года мы начали печатать в журнале повесть американского писателя Патрика Квентина «Дело по обвинению…». Это не о Бродвее, не о том, что я видел своими глазами, но это нисколько не меньше. Квентин лучше знает общество, в котором он живет. Если хотите, повесть его — своеобразные свидетельские показания… И нам хочется, чтобы наши читатели познакомились с американской действительностью, с «прелестями» американского образа жизни.

На этом мы расстались с нашим другом, договорившись, что в 1969 году мы опубликуем в журнале его новые произведения.

Сейчас, заканчивая эти записки, я перебираю в памяти виденное мною на экране и в жизни. И все не уходит мысль: каким же должно быть бесчеловечным общество, все те, кто вершит судьбы миллионов людей, если они, его лидеры, так безжалостно растлевают души юношей и девушек, морально готовя их к заранее спланированному исчезновению с лица земли? К исчезновению любым способом — от пули, полученной на своей или на чужой земле. Пропаганда порнографии, садизма, морального изуверства — все прикрывается пресловутой «свободой печати». Я вспоминаю несчастных, именно несчастных, хиппи на Гринвич-Вилледж, запуганных, затоптанных американским образом жизни. Вспоминаю и тех, кто покинул американскую армию, не желая ни отдавать бесцельно свою жизнь, ни уничтожать другие жизни ни во Вьетнаме, ни в каких других местах нашей планеты. Да, в Соединенных Штатах есть борцы, есть силы сопротивления, сражающиеся за подлинную Америку, за то, чтобы американцы не опускали стыдливо свой взор, когда люди разных народов гневно говорят о реакционной стране — Соединенных Штатах Америки. Они видят страшные язвы больной Америки. Они стараются делать все возможное, чтобы их родина была другой. Но не надо думать, что все это изменится только от добрых намерений даже самых хороших людей. Самое главное, самое гнусное — все подбирается в бездонную кошелку антикоммунистической пропаганды.

И все же ход человеческой истории, ее развитие таково, что люди нашей земли все более объединяются для того, чтобы миллионы юношей и девушек в конце концов обрели уверенность в своем будущем.

Человек рождается не для того, чтобы исчезнуть, а для того, чтобы жить полнокровно, творчески, принося радость и себе, и другим на всей земле.

1969

ЗА ЛА-МАНШЕМ

ЛОНДОНСКАЯ МОЗАИКА

Летним тихим вечером мы уезжали из Парижа. Вагон еще дышал дневным теплом. Поезд тронулся. Париж замигал переливчатыми огнями…

За полночь я проснулся от неожиданной тишины. Поезд стоял. За окнами вагона кто-то переговаривался. Случайно я прикоснулся к стенке — она была холодна. Я вышел в коридор и поднял занавеску. В глаза ударил