Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

— Посмотрите.

И мы посмотрели. Прямо скажу: мы были разочарованы. Всякие бывают театры, но этот… Можно было только посочувствовать энтузиастам театра. Квадратный зал мест на двести. Не более двух десятков зрителей, девушки-подростки в розовых и белых платьицах. Бедненькая декорация. Сцена без занавеса. Актеры играли грубо и прямолинейно. Сложный рисунок драмы О’Нейла терялся. Казалось, мы присутствовали на одной из черновых репетиций. После первого действия Погодин недовольно пробурчал:

— Играют не то, что написано, и не так, как написано.

Я посмотрел по сторонам. Нас окружали люди, знающие русский язык.

— Тише, Николай Федорович, — шепнул я Погодину.

— Зачем они нам это показывают?

— Они показывают то, что у них есть.

— Это уже не луна для бедных, а театр для бедных.

К нам подвели молодого бледного человека.

— Познакомьтесь, — сказали нам, — режиссер театра мистер Коган. Постановщик пьесы.

Мы стояли в небольшом фойе.

Коган нервничал: он понимал несовершенство работы, которую мы смотрели.

— Извините, — сказал он, — мы полупрофессионалы. Все актеры где-то еще работают. Сейчас рождаются десятки, если не сотни таких театров. По всей Америке. Мы ставим задачу приобщить нашу молодежь к эстетике, к настоящему театру и драматургии. К сожалению, у нас нет средств. Все очень дорого. За аренду помещения мы платим шестьсот долларов в месяц. Репетируем в фойе, декорации пишем и строгаем тоже здесь. Все своими руками. Но молодежи нужна духовная пища. Иначе наша молодежь погибнет. Люди должны думать, а они разучились это делать.

— Как вам нравится фильм «Вестсайдская история»? — неожиданно спросил Погодин.

— Печальный фильм. После него не хочется жить. А искусство должно радовать.

— Да, искусство должно радовать, — согласился Погодин. — А что ж вам не помогают создать такое искусство?

Коган беспомощно пожал плечами:

— Нет денег для этого.

— Такой богатый город… Нашли бы хоть меценатов каких…

— Мы всего второй год существуем… — вздохнул режиссер. — Но мы своего добьемся.

— Вот это правильно. Это правильно, — оживился Погодин. — Театр должен быть театром. Приехали бы вы к нам, посмотрели.

— Я мечтаю о поездке в Советский Союз.

— Так приезжайте.

— Когда соберу деньги на поездку…

— …Черт знает что! — говорил по дороге в отель Погодин. — Вокруг богатство, море рекламы, а театр загоняют в дыру, в какое-то подполье. Ничего себе — богатая Америка!

На другое утро с переводчиком он уехал в местечко, где когда-то жил Эйнштейн. Погодин пробыл там несколько часов и вернулся очень довольный.

— Мне повезло… Я вовремя все увидел и услышал об Эйнштейне. Придется в пьесе многое переделывать. Театр не терпит фальши. Ах, как хорошо, что я поехал в Америку!.. Как бы я мог все это представить? Можно, конечно, и не видя… Но лучше видеть… Вся обстановка его жизни как-то раскрылась. Даже веревочка стала понятной… Откуда она? Я был там, а думал о вчерашнем спектакле. Они не такие безнадежные ребята. Просто они очень бедные. Я имею в виду материальную сторону. Но кажется, они что-то начинают понимать. Вы заметили, как режиссер волновался? Ему было неудобно перед нами. Пьес они наших не играют. Значит, перед кем неудобно? Перед той страной, откуда мы с вами прилетели. Не согласны?

Все это Погодин говорил уже в вагоне поезда «Филадельфия — Вашингтон». Потом как-то сразу замолчал и стал внимательно смотреть на мелькавшие мимо поселки, маленькие города. Голые, облупленные стены кирпичных домов; тесные, грязные дворы. Бесчисленное количество чернокожих ребятишек, играющих в пыли.

— Смотрите, смотрите, — обратился ко мне Николай Федорович, — это то, что нам с вами в поездке не покажут… Вот уж действительно луна для бедных.

В темнеющем вечернем небе висел молодой лунный серпик. Проносились кирпичные коробки домов для негров.

В СТАРОМ ЧИКАГО

Мы стояли с Николаем Федоровичем возле одного из чикагских небоскребов. Здание было старое. Обращала внимание потемневшая медная табличка, сообщавшая о том, что этот первый в Америке небоскреб построен в 1863 году.

— Обратите внимание, — сказал Погодин, — в шестьдесят третьем году.

— Да, — сказал я бездумно, — очень давно.

— Вы не вдумываетесь в смысл этих цифр.

Я взглянул еще раз на медную дощечку. Затем перевел взгляд на Погодина.

— Вы же, кроме драматургии, занимаетесь еще и журналистикой.

— Изредка, Николай Федорович.

— Оно и заметно… Какое событие было за два года в России? — И, видимо не желая меня больше терзать, продолжал: — Отмена крепостного права, так называемое освобождение крестьян.

— Совершенно точно, — обрадовался я.

Погодин не обратил внимания на интонацию покорности в моем голосе. Он был занят уже своими мыслями.

— Понимаете, они начали строить небоскребы, а у нас только начали ликвидировать феодализм!

Мимо нас по тротуару проходили люди с плакатами, на которых было написано: «Запретить ядерное оружие!» Они шли неторопливым, размеренным шагом, доходили до угла и так же не торопясь возвращались обратно.

— Вот о чем я говорю, — провожая глазами сторонников ядерного разоружения, сказал Погодин. — Какой путь прошла наша страна за это столетие! Ведь эти плакаты — похвала нашему разуму.

Здесь я уже не захотел снова попадать в положение человека, не понимающего своего собеседника, и сообщил ему о том, что в Чикаго имеется большая группа друзей Советского Союза и активно борющаяся организация сторонников ядерного разоружения.

…Когда-то в Москве мы с удовольствием смотрели отличную американскую картину «В старом Чикаго». Близкая по своему содержанию романам Теодора Драйзера, эта картина, в частности, запомнилась сценами пожара в Чикаго, когда обезумевшие стада, сметая все на пути, спасались от огня.

Естественно, у нас возникло желание посмотреть знаменитые чикагские бойни. Пасмурным утром мы отправились на экскурсию. Всегда веселый Алеша сказал:

— Господа, предупреждаю: боен как таковых в Чикаго уже нет. Их в основном сносят, а земли продают. В мире капитализма, как вы знаете, все подсчитывается. Сейчас выгоднее выращивать скот на Западе, в Калифорнии. Там дешевле рабочая сила и откорм скота. Здесь мы посмотрим с вами остатки бывших боен…

И вот действительно остатки чикагских боен. Остались как памятник старые въездные ворота… Да стены, да еще несколько кирпичных старых зданий. За деревянными загородками стояло несколько десятков коров, жующих сено. Пахло деревней и осенью.

— А это свинский замок, — нарушил молчание Алеша, сидевший рядом с Погодиным.

— Что за замок?

— Здесь производится убой свиней.

По обе стороны дороги ревели скреперы, сокрушая остатки каменных стен.

— Неопытный журналист, — обратился ко мне Погодин, — мог бы написать о крушении капитализма в его чикагском бастионе. А это всего-навсего концентрация капитала. И в самом деле — бойни, как бы они ни были знамениты, здесь, сейчас, в новом промышленном городе, — анахронизм. Мне нравится, что их здесь не будет.