Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

короткое время. В мае 1936 года Нина Варзар наконец рожает ему дочь Галину. А Константиновскую исключают из комсомола, сажают ненадолго в тюрьму, после чего в 1936 году Шостакович приходит к ней с папкой ругательных рецензий на его произведения, успокаивая: «Вот видите, как хорошо, что вы не вышли за меня замуж!» В дальнейшем она станет женой кинодокументалиста Романа Кармена (по ее собственному рассказу). Что касается балерины Нины Ивановой, то ее роман с композитором, судя по всему, развивавшийся параллельно, потихоньку затухнет перед войной. Поленово при желании могло бы вместить многих поклонниц Дмитрия Дмитриевича.

Как видим, в дом отдыха Большого театра Шостаковича приводили самые разные причины, и творческие, и личные. В основном это было до войны. А в 1947 году Сталин дал ему звание народного артиста РСФСР, выделил дачу в Болшеве и новую квартиру на Кутузовском проспекте (до этого композитор жил на улице Кирова[69], а во время войны – в гостинице «Москва», куда его поселили после эвакуации из блокадного Ленинграда). Так петербуржец стал москвичом на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, квартиры было даже две – их объединили в одну большую, дабы композитору ничто не мешало творить, что являлось немыслимой роскошью в условиях послевоенной нехватки жилья, когда те же москвичи – слушатели Шостаковича – ютились в основном в коммуналках, подвалах, землянках. Его переселение на Кутузовский четко и недвусмысленно обозначило приобщение композитора к элите советского общества. В новые апартаменты, располагавшиеся на четвертом этаже, привезли из Ленинграда и старую мебель, в том числе два рояля – один большой, концертный, другой поменьше, кабинетный. Поднимали их внутри лестничного пролета лебедками, ибо затащить такие махины по лестнице было затруднительно.

Переселение в новую огромную квартиру ознаменовало собой и очередной период травли. Она как бы с этого и началась, символизируя вторую сторону медали, получаемой от власти, действующей и кнутом, и пряником. В конце 1940-х годов в СССР началась новая идеологическая кампания по борьбе с формалистами, космополитами и низкопоклонством перед Западом. Шостакович в это время преподает в Московской консерватории, руководимой его другом Виссарионом Шебалиным, где у него немало учеников. В отчете о проверке консерватории, датированном 2 февраля 1948 года, ее назвали «питомником формалиствующих молодых композиторов и музыковедов». Далее говорилось: «Член парткома Ойстрах постоянно выступает против обучения пианистов и скрипачей основам марксизма-ленинизма. Профессора Нежданова, Козолупов, Юдина говорят своим студентам: “Меньше занимайтесь марксизмом, это – прикладная дисциплина, за нее можно браться в последнюю очередь”. Многие педагоги консерватории не ходят на собрания. Газет не читают, в политике не разбираются». А если и читают – то только в уборной.

Проверка не прошла для консерватории бесследно, вскоре, в июле 1948 года, Шебалин был снят с должности. Выгнали и Шостаковича, лишив его звания профессора. Увольнение произошло своеобразно – композитор пришел на занятия, а ему отказались выдавать ключ от аудитории. Уволили его за дело – совсем не разбирался в марксизме-ленинизме, а ведь ему доверили принимать экзамен по этому важнейшему для всех музыкантов предмету. Но что он мог спросить? Как-то сидит Шостакович на экзамене в консерватории и думает, какой бы вопрос задать студенту, чтобы тот наверняка ответил. А в аудитории висит плакат «Искусство принадлежит народу. В. И. Ленин». Композитор спрашивает: «Кому принадлежит искусство?» Студент молчит. «Ну, кому, подумайте, вспомните, что Ленин по этому поводу сказал?» Студент – бестолочь такая! – так и не понял и двойку получил. А в другой раз Шостакович поставил пятерку студентке, которая на вопрос, что такое «ревизионизм», ответила: «Это высшая стадия развития марксизма-ленинизма».

В Союзе композиторов его тоже мучили, заставив изучать работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» и «Экономические проблемы социализма в СССР». Все советские люди должны были прочитать их и законспектировать. Так, к Шостаковичу прикрепили специального преподавателя, проверявшего его тетрадки, которые за композитора вел его друг Исаак Гликман. Преподаватель приходил прямо в квартиру на Кутузовский принимать у композитора зачет, размеры хоро́м Шостаковича поражали его куда меньше, нежели отсутствие на стенах портретов вождя: «А где у вас товарищ Сталин? Что-то не вижу!» Шостакович виновато улыбался в ответ.

Дочь композитора Галина через много лет передавала драматическую обстановку, царившую в то время в доме: «Отец ходит по квартире из комнаты в комнату и непрерывно курит. С мамой они не разговаривают. Мы с Максимом тоже молчим, в такие моменты вопросы задавать не принято… Это – зима 1948 года. Мне почти двенадцать, Максиму – десять. Мы знали, что во всех газетах превозносят “историческое постановление” Центрального Комитета партии “Об опере ‘Великая дружба’ В. Мурадели”, а музыку Шостаковича и прочих “формалистов” бранят на все лады. Максим учился в музыкальной школе, а там “историческое постановление” штудировалось. Учитывая это, родители решили, что лучше ему некоторое время в класс не ходить». Как бы ни старались не посвящать детей в подробности, они и сами могли догадаться о причинах происходящего. Ведь и раньше куда-то пропадали знакомые отца, приходившие к ним в дом еще в Ленинграде. Был человек – и нет, и ни слуху ни духу о нем. Порой сын и дочь обращались к отцу с провокационным детским вопросом: «Куда пропали, например, такие-то дядя или тетя?» Ответ всегда был стандартный: «Они хотели восстановить капитализм в России». И все понятно, больше вопросов нет, значит, они уже никогда не появятся. Аресты были и среди родни Шостаковича. Репрессировали мужа его старшей сестры Всеволода Фредерикса, а сестру Марию выслали из Ленинграда. В свое время подвергалась аресту и теща композитора Софья Варзар…

Боялся ареста и сам композитор, ибо никакие Сталинские премии и квартиры не могли спасти ни от лагерного бушлата, ни от чекистской пули. Люди жили в страхе. А в это время по радио вовсю передавали вокальный цикл «Из еврейской народной поэзии», сочиненный композитором в 1948 году. Как справедливо отмечает искусствовед Игорь Голомшток, работавший в ту пору кредитным инспектором в Пролетарском отделении Мосгорбанка, «развернутая еще ранее кампания против космополитизма в это время достигла своей кульминации в деле о еврейских врачах. Каждое утро замдиректора банка тов. Путинцева открывала газету и вслух прочитывала (специально для меня) о все новых злодеяниях убийц в белых халатах. А по радио передавали цикл еврейских песен Шостаковича, и репродукторы орали женскими голосами: “…врачами, врачами стали наши сыновья – э-эх!” Очевидно, власти хотели несколько прикрыть Шостаковичем развернувшуюся в стране антисемитскую вакханалию. Я же воспринимал тогда этот цикл как злую пародию на происходящее».

Многие друзья дома отвернулись от Шостаковича в этот период, прекратились телефонные звонки, застолья. Иные просто переходили на другую сторону улицы в