Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

страхе, что придется с ним здороваться. Однажды он пришел на концерт в консерваторию, так вокруг него сразу образовалась пустота. Он так и просидел весь вечер в гордом одиночестве. И вдруг посреди этой всесоюзной вакханалии 16 марта 1949 года в квартире композитора раздается телефонный звонок. Просят Шостаковича: «Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин». Вождь ни с того ни с сего предложил ему поехать в… нет не в Поленово, а сразу в Америку на конгресс защитников мира. Шостакович принялся отказываться: «Мою музыку не исполняют, она запрещена». – «Это мы не знаем, это мы проверим». Далее диалог продолжился: «Я плохо себя чувствую». – «Где вы лечитесь?» – «В обычной поликлинике». Дело в том, что Шостаковича открепили от спецполиклиники на улице Грановского – непременного атрибута принадлежности к советской элите. Прошло совсем немного времени после того, как Шостакович положил трубку, и вновь начались звонки, на этот раз из той самой поликлиники с требованием немедля явиться на диспансеризацию всей семьей. Это вождь позаботился – Сталин и сам мог позвонить заведующему спецполиклиникой, не доверяя это важное дело никому.

Действительно, не мог же Дмитрий Дмитриевич ехать в Америку больным… Что скажет Эйзенхауэр? С собой Шостакович взял любимые папиросы «Казбек», количество которых было таково, что заняло добрую половину чемодана. В США «Шости» – так его прозвали за океаном – устроили феерическую встречу, на аэродроме Нью-Йорка композитора приветствовали тысячи музыкантов. Шостакович стал всемирно известен во время войны благодаря своей Ленинградской симфонии (в 1948 году она вдруг была признана в СССР вредной за пропаганду «немецкой военной машины», неисповедимы пути Господни!). Но в Америке не было своего товарища Жданова, они там не ведали, что творчество Шостаковича – это сплошной формализм, и продолжали вовсю исполнять его музыку в лучших концертных залах. Знал Сталин, кого отправить, ну, в самом деле – о чем американские борцы за мир и люди доброй воли могли говорить, например, с Александром Фадеевым? И о нем, и о других членах советской делегации словно забыли. «Дмитрий Шостакович и сопровождающие его лица» – так в те дни писали американские газеты. После мимолетного визита композитора в аптеку за аспирином ее хозяин выставил на витрине рекламу: «У нас покупает Дмитрий Шостакович»… А своего негативного отношения к советской власти он не скрывал. «Не тратьте зря силы, работайте, играйте. Раз вы живете в этой стране, вы должны видеть все так, как оно есть. Не стройте иллюзий, другой жизни здесь нет и быть не может. Скажите спасибо, что еще дают дышать», – говорил фармацевт близким и друзьям.

Приятели композитора отмечали, что характер у него был специфический, способствовавший представлению о Шостаковиче как о человеке нервном, мнительном, беспокойном: «Шостакович по натуре не был ни общительным, ни разговорчивым. Посторонние люди, если они присутствовали в доме, создавали для него некое неудобство». Он с детства учил детей правилам общения с друзьями и знакомыми. «Никому нельзя звонить после десяти вечера или ранее десяти утра. Нельзя приходить в гости без звонка или приглашения. Если вам говорят: “ ‘Как-нибудь заезжайте’, – это еще не означает, что вас пригласили. Приглашают на определенное число и к определенному часу”. Вот он сам зовет кого-нибудь из друзей на обед. Например, Хачатуряна с женой. За столом обстановка самая непринужденная – шутки, смех… Но застолье не может быть бесконечным – если обед начался, предположим, в 15 часов, то в 17 он закончится. И все друзья это прекрасно понимали. Для тех, кто засиживался сверх всякой меры, у нас в семье был специальный термин: “каменный гость”. А еще отец иногда говорил: “Бойся гостя не сидящего, а уходящего”. Он очень не любил, когда кто-то уже стоит в прихожей и продолжает разговаривать», – вспоминали его дети.

В то же время Дмитрий Дмитриевич удивлял многих своей педантичностью: «Будучи человеком по натуре весьма аккуратным, наш отец раз в два месяца шел на прием к дантисту… С такой же регулярностью он посещал и парикмахерскую. На письменном столе у него был перекидной календарь, где загодя были отмечены дни, в которые надлежит проверять состояние зубов или стричь волосы. В этом настольном календаре были отмечены дни рождения родственников, друзей, коллег, и отец никогда не забывал отправлять им поздравительные телеграммы и открытки. Он внимательно следил за четкостью работы почты. Когда появилась подмосковная дача, он отправил туда открытку на собственное имя, дабы проверить, дойдет ли она туда и как скоро».

И все же, имея дачу, Шостакович любил приезжать в Поленово, где не только писал музыку для Большого театра (ему, например, заказывали оперу «Молодая гвардия» и «Тихий Дон»), но и играл в карты с артистами, причем на деньги. Любил покер, но как игрок представлял абсолютную противоположность Прокофьеву: в нем не было того азарта. Являясь сущей находкой для поленовских отпускников, Шостакович был не только футбольным болельщиком и дипломированным футбольным судьей, отлично зная все тонкости судейства. Умел судить и волейбол, не давая спуску проштрафившимся…

В 1962 году Дмитрий Дмитриевич женился в третий и последний раз, его избранница Ирина Антоновна Супинская оказалась моложе его на 28 лет, она стала для него всем – и даже лифтершей (отважная женщина однажды починила лифт на даче, в котором застрял ее супруг). Во многом благодаря ей тяжелобольной Дмитрий Дмитриевич прожил еще 13 лет и мог еще плодотворно работать. В том же году он переехал с Кутузовского проспекта в Брюсов переулок, поближе к Большому театру. Скончался композитор в 1975 году в 68 лет…

Как-то летом году в 1937-м расслабленную атмосферу дома отдыха нарушил приезд необычной для этих мест большой и красивой машины «линкольн», на которых по Москве обычно возили иностранцев. А еще такие автомобили водились в кремлевском гараже. Машина пришла за Марком Рейзеном и Асафом Мессерером: «Собирайтесь, товарищи, вас ждут на правительственном концерте». Долго упрашивать не пришлось. «Мы тронулись в путь, – вспоминает Мессерер. – В те годы из Поленова в Москву вела не прямая шоссейная автострада, а проселочная дорога (до Серпухова), вся в рытвинах и колдобинах. И машины беспрестанно там застревали. Чтобы вытащить их, обычно собирался народ из ближних деревень. А уж от Серпухова до столицы шла полуасфальтовая дорога. Наш “линкольн” не минул участи менее великолепных автомобилей. Хорошо еще, что застряли мы не в лесу и не в поле, а вблизи поселка. Точнее – напротив местной больницы, где в это время шел ремонт. Меж тем становилось темно и холодно, и, как писали в старых романах про путешествия, пора было подумать о ночлеге. С трудом разыскали мы директора больницы и стали разъяснять ему драматичность ситуации».

И все бы ничего –