Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

Рейзен с Мессерером люди бывалые, молодые и здоровые, только вот с ними ехал еще один человек – Владимир Иванович Немирович-Данченко, попросивший захватить его в Москву по причине какого-то неотложного дела. Короче говоря, один из основоположников советского театра трижды проклял и машину, и дорогу, поняв, что ночевать ему придется в пропахшей краской больнице. Выручил главврач – позвал Немировича к себе домой переночевать, а Рейзену и Мессереру пришлось до утра коротать ночь в больничных палатах, на импровизированном сеновале.

«Ночь мы провели тревожно, – продолжает рассказ Мессерер. – Утром, выйдя на дорогу, увидели, что “линкольн” совсем увяз. Мы стали “голосовать”. Но кто ездит в ранний час по глухой дороге? Наконец какой-то грузовик притормозил. Владимир Иванович сел с шофером, а мы влезли в кузов. Через километр машина встала. Мы слезли с кузова и подбежали к кабине. “Я так не могу, я так умру…” – проговорил Владимир Иванович. Мы умоляли его потерпеть до Подольска – а оттуда до Москвы можно было добраться поездом. “Ну, хорошо, ну, поехали…” – согласился он. Мы с Рейзеном снова влезли в кузов, машина тронулась, но через полкилометра остановилась вновь. “Я лучше останусь в поле…” – отвечал Владимир Иванович на наши тревожные взгляды. “Может, вам лучше будет наверху?” – спросил его шофер. “Да, мне, пожалуй, лучше будет наверху”, – согласился Владимир Иванович. И мы подсадили его в кузов. Помню, уже благополучно добравшись в Москву, даже во время ответственного концерта я думал – как он там дома, Владимир Иванович? К счастью, все обошлось благополучно».

Владимир Иванович, видимо, настолько привык к спальным вагонам, к своим Ниццам и Парижам, куда его отпускало на отдых политбюро, что совсем позабыл всю прелесть передвижения в грузовиках по разбитым российским дорогам. Он вообще был большим шутником. Однажды за обедом в доме отдыха соседка по столу – молодая актриса – игриво поинтересовалась у режиссера, сколько ему лет. Владимир Иванович не стал уподобляться кукушке, ответив остроумно: «Немировичу – сорок, а Данченко – тридцать девять»…

Учитывая сложности поездок в Поленово, ездить сюда, на берега Оки, всего на несколько дней – субботу и воскресенье – артистам Большого театра представлялось затруднительным по времени. Только доберешься – а уже назавтра надо собираться восвояси, в Москву, на спектакль. Причем возвратиться надо в полной творческой и физической форме. А дорога плохая: растрясет так, что все из головы вылетит. Вот почему для кратковременного досуга, а также для отпуска в зимние месяцы свои двери артистам открывал еще один дом отдыха – «Серебряный бор», располагавшийся в известном дачном месте в Хорошевском Серебряном Бору (на 4-й линии), обозначавшемся на карте столицы как лесной массив. На дачах Серебряного Бора, где когда-то жил генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, в советское время отдыхали старые большевики Емельян Ярославский и Иван Скворцов-Степанов, первые красные маршалы Тухачевский и Блюхер, певица Людмила Зыкина, министр внутренних дел Николай Щелоков, митрополиты РПЦ, иностранные послы и дипломаты (в гостях у которых, как мы помним из предыдущих глав, частенько бывали симпатичные артистки Большого театра).

Популярность Серебряный Бор завоевал после войны, превратившись в место уик-энда москвичей, добиравшихся туда на 20-м троллейбусе. Юрий Трифонов в повести «Студенты» пишет: «Летом здесь было людно и весело, наезжало много дачников, молодежи, на реке открывались лодочные станции и пляжи, с утра до вечера гулко стучал мяч на волейбольных площадках, – жизнь была увлекательной и легкой, похожей на кинофильм… А потом начиналась осень, пустели дачи, в поле и в лесу почти не встречалось людей, да и те, кто встречался, были редкие огородники, торопящиеся на автобусный круг с мешком картошки за плечами. И плыла в воздухе нетревожимая паутина, просеки затоплялись жухлой листвой – ее никто уже не убирал до снега, и далеко по реке разносилось одинокое гугуканье последнего катера с каким-нибудь случайным пассажиром, забившимся от холода в нижний салон».

Летом в «Серебряный бор» нередко ездили отдыхать москвичи, не имевшие дачи. Купались и загорали здесь и артисты Большого театра. Естественно, что здесь известные певцы и балерины не могли греться на солнышке и заголяться посреди простой советской публики – им отрядили место на привилегированном и охраняемом спецпляже номер один, где также могли отдохнуть и вельможные жители государственных дач со своими семьями. Сей пляж с полагающимся ему инвентарем – кабинками для переодевания – располагался по другую сторону Москвы-реки. Для доставки драгоценных тел спецконтингента через реку работала переправа в лице деда Степана Митрофановича – бывалого паромщика, моряка чуть ли не в пятом поколении. Он умело управлял вверенными ему плавсредствами – будь то лодка или катер, осознавая, какая высокая честь ему оказана – переправлять на тот берег золотые голоса и серебряные ноги Большого театра.

Ну а те, кто не купался, устраивали в «Серебряном бору» импровизированные концерты, в частности, Сергей Лемешев, память о котором хранит Лемешевская поляна. Сергей Яковлевич, пожалуй, самый известный в народе артист Большого театра, чье пребывание здесь оставило в том числе и топонимические последствия. Лемешев бывал в доме отдыха «Серебряный бор» – «Серборе», как звали его отдыхающие, – на протяжении своей долгой певческой карьеры[70]. Он любил останавливаться в тринадцатом номере, откуда открывался замечательный вид на окрестности. Когда здоровье певца пошатнулось – дали о себе знать инфаркты и воспаление легких, – он избавился от дачи и вместе с женой Верой Кудрявцевой возобновил свои приезды в «Серебряный бор». Любил прогуляться к реке, посидеть с книгой под старым ветвистым дубом. Из дома отдыха Сергей Яковлевич в последний раз уехал в Москву – это случилось 25 июня 1977 года, а на следующий день певец скончался.

Распевались и занимались в «Серебряном бору» и другие певцы и музыканты, благо что места было много – не мешали друг другу скрипачи и трубачи. А у Тимофея Докшицера тоже был свой «класс» у березовой рощи, где он позволял себе заниматься полным звуком: «Отдых чередовался с необременительным трудом. Покидая на два-три дня театр, мы старались не терять профессиональную форму, зная, что завтра-послезавтра у нас спектакль». Но неужели у отдыхающих музыкантов, репетирующих в лесу с его долгим эхо, ни разу не возникло каких-либо трудностей, вызванных соседством трубача со скрипачом? Не мешали ли они друг другу?

Приезжавшие в «Серебряный бор» знали его неписаное правило: прежде всего отдых, а затем все остальное. Пусть музыка звучит – но не в доме отдыха, а за его пределами. Ведь, в конце концов, от этой самой музыки люди и отдыхали. Однажды в начале 1950-х годов на несколько дней в «Сербор» приехал Михаил Яншин,